Он прикусил язык и отвернулся, пристыженный. Вспомнил, как послал её к черту… И что с ним случилось тогда; как сдурел.
Постояв возле раскрытого окна, Иван Персияныч взял с подоконника старую пачку. А там осталась ещё одна папироса с сюрпризом – гашиш в табаке. (Он до этого курил другую пачку). Ему хотелось, как в былые годы, развеселить дочурку – дым пустить из уха. Но сердечных сил для шутки не осталось. Тяжело вздыхая, он спрятал пачку в карман и, затворив окно, глянул в Олеськино зеркальце.
– Глаз-то! Ишь ты, как горит, каналья! Как прямо у какого-нибудь кролика! – попытался шутить и вдруг вспомнил: – А я, Олеська, всех наших кроликов… твоих домашних зайцев…
Она перебила:
– Пускай окно будет открыто.
– Кто? Что? Окно?.. Не дует?
– Нет. Я хочу на небо посмотреть.
– Ну, ну. Смотри. Смотри… А чо там? А?
За окном клубились грозные тучи и облака – опять откуда-то из-за перевалов натягивало. Порой из туч высовывался догорающий месяц – калёные стрелы метал над землей. Изредка – со стороны Благих Намерений – доносилась приглушенная музыка; праздник первой лампочки силу набирал.
Взволнованно шагая по комнате, Иван Персияныч глазами наткнулся на разобранный волчий капкан – железки валялись в углу под лавкой. Это был крепкий, надёжный, кустарным способом сработанный капкан – знакомый кузнец отковал ему все необходимые детали на Седых Порогах, а знакомый капканщик помог смастерить. Нужда заставила. Было время, когда волки вовсю стали хозяйничать на Чёртовом Займище. Правда, Иван Персияныч в этом был сам виноват, если честно. Он в те годы бросил дом, уехал вместе с дочерью, куда подальше, поэтому волки спокойно и пришли сюда, и хозяйничали. А когда Ванюша Стреляный вернулся – здесь уже были другие матёрые семьи, которые ничего о нём не знали и знать не хотели. Они – всеми зубами и когтями – встали на защиту своих владений. Их можно понять, а понявши – простить. Только легче от этого не было. Дочка так боялась этих диких чертей – до туалета приходилось провожать. Ну, а когда они уж совсем остервенели – задрали корову – Иван Персияныч войну объявил. Он пошёл на Седые Пороги, переговорил с хорошими капканщиками – их по пальцам можно было сосчитать. Кроме капканов, Иван Персияныч обзавёлся и другими самоловами, а также всякими отравами. Только всё это было почти бесполезно. Врождённая осторожность волка в сочетании с глубоким инстинктом самосохранения делают его едва ли не волком-призраком: многие видят, но никто не поймает. Иван Персияныч находился в панке, в отчаянье: что делать? Как быть? И тут повстречался ему чудак Чистоплюйцев – на тракте, когда Ванюша Стреляный поехал в город, чтобы купить ещё какой-нибудь хитроумной приспособы для поимки волков или какой-нибудь отравы: чилибухи, мышьяка или сулемы. «Ни ловить и ни травить волков не надо, – сказал Чистоплюйцев. – Тебе нужно с ними договориться. Я так своим скудным умишком сужу». Поначалу это показалось придурью – договориться с дикими зверями. А потом оказалось, что правда – договориться можно. И он договорился. И после этого все капканы, все отравы и прочие «прелести» для поимки и убийства волков – всё было убрано с Чертова Займища. И волки убрались – согласно договорённости. А вот тебе на – капкан возле Русалкиных Водоворотов. Старый, забытый, но по-прежнему злобный капкан, не признающий ни своих, ни чужих.
Отец присел на край кровати. Поправил одеяло в ногах у дочери.
– Как же ты из капкана ушла? Он же крепкий, – подумал вслух. – Сама? Иль кто помог?
– Да, – шёпотом призналась дочь, – нашёлся добрый человек.
Иван Персияныч насторожился. Зрачки расширились.
– И кто же он… благодетель?
– Не надо… Зачем тебе? Ничего не изменишь.
– Хоть буду знать, кого благодарить. Кому свечку ставить.
– Судьбе… Судьбе ставь свечку! – Она отвернулась к холодной стене, утопила лицо в подушку: белая щека почти не отличалась от белоснежной наволочки.
Он погладил дочку трясущейся рукой. Эта ласка оказалась последней каплей, переполнившей сердце Олеськи.
– Ой, как тошнехонько! – Она вдруг заплакала, запричитала по-бабьи. – Жить не хочу!
Не в силах слушать и смотреть – он вышел в сени.
Уже обутрело. Яркие лучи толпились у низенького узкого оконца, лежали на полу – желтоватыми зайцами. Две-три пылинки кружились, то исчезая, то вновь попадая в потоки утреннего света… Он глубоко вдохнул, потом ещё, ещё, и вдруг почувствовал, что воздух «не даётся» – не проходит в горячую грудь. Ему душно стало. Тошно. Он рывком расстегнул воротник – пуговка брызнула и покатилась по полу. Иван Персияныч, постанывая, головой уткнулся в бревенчатую стену; от ярости и от бессилия хотелось башку размозжить. И он даже отошёл подальше от стены, будто хотел с разногу бухнуться башкой… Отошёл и увидел картинку – стародавнюю цветистую лубочная картинку, изрядно полинявшую: Белый Храм во ржи; суслоны золотой пшеницы; стихи, которые он уже знал наизусть: «Во всем краю Олесенька красавицей слыла и в самом деле милая, как розанчик, была. Прекрасны русы волосы по плечикам вились, а глазки, только глянешь в них, – с сердечком распростись!»
