На сухой покатой гриве перед ярким теремом стояли серые в яблоках кони; копытами землю толкли… Какие-то люди суетились и шумели около резного высокого крыльца. Мужчина, переодетый в разноцветную юбку, подвязанный платком, неумело, но уверенно и даже нахально сваху изображал. Демонстративно-громко стукнув правым сапогом по ступеньке крыльца, «сваха» заявила:
– Как нога моя стоит твердо и крепко, так слово моё будет твёрдо и лепко! Тверже камня, лепче клею и серы сосновой! Острее булатного ножика! Что задумано – да исполнится!
Кто-то в ответ засмеялся.
– Дура ты, а не сваха! Олеську я сам уже сосватал… вот в этой избёнке… Понятно? Ох, скажу я тебе, и малина была!
– А ты молчи! – настаивала «сваха». – Всё должно быть так, как полагается…
И опять раздался смех. Самодовольный. Грубый.
– Сваха! Нужно выпить для начала! Дерябнуть! Так я понимаю это дельце… Ты не против?
– Это можно.
Зазвенели стаканы. И вдруг перед крыльцом резного терема закрутился вихрь, пьяно вихляясь на тонкой ножке. Разрастаясь и плотнея, вихрь засвистел, приближаясь к Ивану Персиянычу; тот заслонился рукою от пыли и отошёл, но вихорь снова стал приближаться, стал белую шляпу срывать с головы и похохатывать по-над ухом.
«Чёрт!» – догадался Ванюша Стреляный; выхватил охотничий нож из-за пояса и кинул в середину вихря – так надо поступать с нечистой силой, если она приходит в виде вот такого вихря.
Раздался резкий человеческий крик… Вихрь подскочил и боком-боком, спотыкаясь на кочках, отбежал к расписному терему… Нож упал на ягоду в траве и обагрился соком.
«Кровь!» – подумал Иван Персияныч. Сорвал с плеча увесистый австрийский тройник и выстрелил перед собою. Пуля ветку срезала с куста. Вихрь пропал, но где-то за деревьями, за теремом снова смех послышался…
«Его обыкновенной пулей не убьешь, – вспомнил Иван Персияныч. – Из медного креста надо специальную пулю отливать!»
Видение исчезло и всё кругом затихло. И никакого терема тут больше не было – простая, покосившаяся избёнка.
Ванюша Стреляный вошёл. Постоял на пороге, присматриваясь. На дощатых нарах стоял полуторалитровый гранёный штоф старинного тёмно-изумрудного стекла, разрисованный рожицами и надписями: «Здорово, стаканчики! Каково поживали – меня поджидали? Винушко! Ась, моё милушко?.. Лейся ко мне в горлышко, моё хорошо солнышко!.. Пей, пей – увидишь чертей!..» Такие были надписи.
В горле давно пересохло, и Ванюша Стреляный отхлебнул из гранёного штофа. И ощутил под сердцем хреновый холодок от волчьего вина. И вдруг увидел новую картину – краше предыдущей.
Звон колокольчиков расколоколился… Гармошка малиновые плечи растянула – на полверсты, не меньше… Хохот ходил хороводами… Шум и гам наплывал из тумана… А потом в прогалах между сосен замелькали вьющиеся в воздухе радужные ленты, вплетённые в хвосты, и гривы рысаков… Березняковой белизной и россыпью алого мака полыхнули на девчатах и парнях рубахи и платки, наполненные ветром…
На поляну выскочила праздничная кавалькада…
Ярыгин – начальник строительства – стоял на передней телеге и, точно в цирке, весело и ловко жонглировал яркими яблоками с Дерева Жизни… А рядом с ним – спина к спине – находился рыжий гармонист: голову отчаянно откинул, ноги понадежней раскорячил; тальянка визжит поросенком в руках у него; парень поёт и хохочет:
Под копытами коней и под колёсами кусты хрустели макаронами; взмыленные морды скалились во мгле; дым и огонь вырывался из конских ноздрей, точно из дьявольских двустволок…
И вдруг навстречу поезду выпрыгнула белая волчица из-за бугра.
Ездовой проворно дёрнул за вожжину. Заскрипели ступицы и дышло. Свадебный поезд развернулся – и пошёл, поехал напрямки по гиблой чарусе, где даже куличок ходить боится…
Летели кони махом и в галоп, задыхались дымом и огнем, бушующим в раскалённых недрах и, не только не тонули в чарусе – подков не замочили: по воздуху копытами гребли!.. и в воздухе вертелись тележные колеса, мерцающие круглым частоколом спиц и тугими серебристыми ободьями…
Белая волчица добежала до болота, следом за шумной кавалькадой сунулась, но, выпачкав носки передних лап, – брезгливо отшатнулась назад.
Туманов на земле ещё не было – туманы были только в голове. Густые, грязно-серые, они как будто наплывали со всех сторон. Вот почему Серьга Чистяков двигался так, как двигаются полуслепые или совсем слепые люди – постоянно руки вытягивал вперёд, хватая воздух, ветки сосен, сучья… Долго, очень долго – так ему казалось – он двигался, куда глаза глядели… Голова гудела и болела, как проломленная…
Покинув опустошённое Чёртово Займище, он хотел уйти домой, но оказался в другой стороне… Шагая вдоль болота и только чудом не оказавшись внутри него, Серьга вышел на сухой бугор и увидел избушку.
– Здравствуйте, добрые люди! – сказал он, стоя на пороге. – Дозвольте войти и погреться?
