Красная герань на подоконнике зашевелилась, упала – глиняный горшок разбился о завалинку.
Голова белой волчицы возникла в окне. Золотой нательный крест блеснул на волчьей шкуре под горлом. Серьга поклясться мог бы: видел! точно!
Поставив передние лапы на подоконник, волчица оттолкнулась – и, мягко пружиня, приземлилась на огороде, перелетев кусты и низкую ограду.
Волкодав навстречу прыгнул, выскалив клыки… И тут же дико завизжал и рухнул с перерезанным красно-клокочущим горлом… Возле крупной собачьей лапы проблеснул в пыли нательный крестик: волкодав, когда прыгнул, за нитку зацепил и оборвал.
Золотой нательный крестик и дымящаяся струйка свежей крови, извилисто бегущей по земле под ноги парня, – это было последнее, что запомнилось Чистякову.
Вино шибануло в мозги – «Волчья кровь».
Солнце натопталось по облакам и вершинам тайги – потихоньку слезло с неба; «ногами» прикоснулось к чарусе и через несколько минут вляпалось в болото – по пояс.
Иван Персияныч дошёл до бобровой запруды. Снял белую шляпу свою – нацепил на кустик; пускай проветрится. Потом оружие с плеча стащил – тяжёленький австрийский тройник, который становился всё более тяжёлым; даже плечо натёр. Посидевши на берегу, Иван Персияныч погоревал, что зря только «ноги убил», сходивши до посёлка гидростроителей: праздник был там в разгаре, но Варфоломея нет – уехал с цыганами.
Вода под берегом – неподалёку от бобровой хатки – заволновалась, раскачивая краски тлеющей зари. Между разлапистыми листьями кувшинок появился коричнево-бурый, неповоротливый с виду бобёр. Перебирая передними лапами, выруливая коротким веслом-хвостом, бобёр подплыл туда, куда нацелился – неторопливо стал подтачивать широкими резцами болотный тростник и рогоз. Звук неприятный, даже противный – точно ухо тебе отгрызают. Ванюша Стреляный с детства терпеть не мог подобное царапанье, морщился обычно. А сейчас – сам того не замечая – улыбнулся бобру. «Грызи, грызи, братишка. Недолго остаётся. Болтуны, или как их? Ораторы… Эти паразиты скоро высушат болото. Яблоньки думают здесь посадить. Что? Не веришь? Сам слышал на празднике. Болтун какой-то по радиву болтал на весь посёлок. Высушат! Запросто! Вон уж и дорога лежит на болоте…»
Он посидел у бобровой запруды, посмотрел на следы бобровых работ – аккуратно подточенные деревья повалены там и тут; свежие пеньки торчали тёмно-светлыми папахами. «Интересное дело, – с грустью подумал Иван Персияныч. – Бобры, они ведь тоже любят плотины строить, где надо, и где не надо. Неужели правду старики говорили, будто какая-то семья бобров работает теперь на стройке века – помогает возводить плотины, работает не за страх, а за совесть? Я поначалу думал, сказки, а теперь вот смотрю – может, правда? Так ли, сяк ли, но бобров тут стало меньше. Может, уехали на стройку века, а может просто-напросто их переловили. Бобровый мех – шикарная штукенция. Тут были, я помню, светло-каштановые бобры, тёмно-бурые и даже чёрные. Красивые были ребята. Волос грубый, остевой и очень густая шелковистая подпушка. Лепота, а не бобёр!.. Ну, ладно, что ж теперь? Жизнь, она такая, она сдирает шкуру и со зверя, и с человека!»
Отдохнувши, Иван Персияныч белую шляпу на брови надвинул. Оружие закинул за спину. И – уже легко, играючи – направился дальше, глазами выискивая новые оригинальные указатели, красные щиты на столбиках.
Дорог теперь тут было не пересчитать – и простых, грунтовых, и присыпанных мелкой щебёнкой. Дороги эти уходили в разные стороны: на лесосеку, в каменный карьер, на площадку, заваленную железобетонными треугольными блоками, предназначенными для перекрытия Летунь-реки. Много было дорог понаделано. И немало было таких, какие приводили в тупики – на болото или в гранитные карманы – сами строители понамудрили. А поскольку на праздник сегодня съезжались гости со всей Беловодчины, хозяева предусмотрительно подсуетились: чтоб народ поехал в нужном направлении – повсюду на дороге стояли указатели с надписью: «ДО ЛАМПОЧКИ».
Вот по этим указателям ему и предстояло двигаться – ни далеко, ни близко, ни высоко, ни низко.
Впереди маячила избушка – Иван Персияныч тут жил первое время, Олеську прятал, покуда страсти у цыган не улеглись и не появился добротный дом на Займище. Издалека заметив покосившуюся крышу зимовья, он разволновался. Постоял, оглядывая окрестность, сильно уже изменившуюся: деревья росли уже там, где раньше были проплешины и кулиги, и наоборот – пустошь появилась там, где были берёзы, ракитник.
Разволновавшись, он выкурил папироску, которая была с сюрпризом: ядовитым дымом заволокло мозги, и вскоре начались такие чудеса – хоть стой, хоть падай.
Знакомая избушка вдруг показалась ему каким-то фантастическим сказочным теремом – эдакий пряничный домик, ярко раскрашенный, убранный узорной деревянною резьбой.
