Высокая точёная колокольня светлой стрелой цепляла облака.
– Вот это колоколенка! – изумлялись мужики. – Прямо как эта… Ивана Великого! Она ведь тоже белая.
– Наша будет, однако, белей.
– Беловодье, знамо дело.
– Теперь бы только с колоколами не оплошать.
– Звонарёв не подведёт.
– А где он?
– На рудники поехал.
Нестор Иванович Звонарёв со стариками, следуя вековечным таинственным рецептам, замесили на горных рудниках добрый сплав из меди, олова, серебра и вскоре выпекли – на загляденье да на заслушанье! – голосистые колдун-колокола… Громадные, тяжёлые, украшенные старинным орнаментом, колокола – рассказывал потом Звонарёв – несколько дней и ночей остывали. Затем их подняли за уши – из глубокой ямы вытащили. Аккуратненько очистили – изнутри и снаружи – от пригоревшей глины. А затем – по сантиметру, по миллиметру – обработали; до ума довели.
Поздней осенью по первопутку привезли колокола на нескольких подводах к берегу, но не рискнули сплавить на пароме: чем чёрт не шутит, заштормит река да и слизнёт в пучину «божьи голоса».
– Надо ждать ледостава, – сказал Звонарёв.
Мужики засомневались.
– А выдержит?
– Выдержит. Главное, не торопится. Пускай окрепнет лёд, заматереет, тогда не страшно.
Всё это время, пока ждали хорошего льда, Звонарёв кантовался на берегу, сторожил колокола. Избушку сколотил себе из досок, раздобыл железную печурку и жил, не тужил, как бородатый отшельник. Встречал рассветы, провожал закаты, похожие на разливы расплавленной бронзы, когда она, бешено бушуя, золотисто-красно-изумрудными ручьями вытекает из печи и постепенно замирает, замерзает в берегах приготовленной формы.
И вот, наконец-то, дождались надёжной переправы – лёд был полуметровый, а кое-где так больше. Только и он потрескивал под грузом, светлыми стрелками постреливал во все стороны – от берега до берега. Но ничего, обошлось.
Подвезли к подножью храма. На многочисленных верёвках и вожжах кое-как заперли басовых богатырей на колокольню, закрепили на дубовых матицах, рядом – гроздьями – развесили маленькие мажорные подголоски.
До весны внутри корпели богомазы – расписывали церковь. А летом – на Вознесение Господне, которое в тот год пришлось на середину июня – освятили новый храм.
Праздник был в Сторожевом. Люди шли и ехали со всех сторон – полюбоваться на белое диво, перекреститься хотя бы разок.
И нечистая сила, рассказывают, тоже припожаловала, нарядившись простыми людьми. Во всяком случае, один из этих гавриков ненароком был замечен прихожанами.
Кривоногий, хилый мужичонка стоял у церковной ограды и сердито плевался, время от времени косясь на храм.
– Ануфря! – негромко, но сурово корил нечистый. – Что же ты у них золото не смог тогда отнять?
– Я хотел, да они… – Кикиморов пугливо посматривал по сторонам. – Они с топорами набросились!
– Брешешь, поди. С топорами… – Мужичонка снова сплюнул. – Ведь они же вторую щёку подставить должны, если ты по первой уже врезал. А? Разве не так?
– Они подставят, как же! – роптал Кикиморов. – И что же теперь делать? Какие сверху будут указания?
– Сверху – это у них. – Нечистый показал на церковь. – А у нас указания – снизу, как ты понимаешь.
– Извини, это я, не подумавши, брякнул.
– То-то и оно, что думать не могёшь. А думать надо, брат. Теперь житья не будет рядом с этой пакостью. Думать надо, как быстрей, как лучше сковырнуть его отсюда. Эх, задал ты, брат, работы нам…
– Сковырнём! – заверил Кикиморов. – Как-нибудь да сковырнём. Не мытьём, так катаньем.
– Тихо! – сквозь зубы приказал кривоногий, присматриваясь к человеку в длинной чёрной рясе. – Это кто идёт?
– Где? – Ануфрий повернулся, но ответить не успел.
Мимо них прошёл диакон с новой ладанкой, болтавшейся на серебристой цепи. Нечистый побледнел и нос рукой зажал.
– Фу-у… – Он отплюнулся, глядя в спину уходящего диакона. – Подохнешь тут с вами… Как воняет, мать его!
– Так это ещё мы на улице, – напомнил Кикиморов. – А теперь представь, что там, внутрях… Представляешь, в каких условиях я тут работаю?
– Да уж, да уж, Ануфрик! Тебе нужно доплачивать. За вредность. – Нечистый хихикнул и посмотрел на молодую прихожанку, появившуюся в воротах. – А это что за девка? Чья?
– Где? А-а! Это? Это Дашка. Дочь священника.
– Да что ты говоришь? Вот это уже интересно. А ещё у него детки есть?
– Трое. Две девки и малец – Грибоня.
Кривоногий мужичонка, с виду казавшийся хилым, тщедушным, вдруг шарахнул по плечу Кикиморова так, что Ануфрий присел и от боли чуть не вскрикнул.
– Братуха! – Нечистый повеселел. – Есть идея! Потом расскажу…
Семнадцатилетняя белолицая Дарья спешила к маленькому брату: проснётся, а в доме пусто.
Короткая дорога – через поле ржи идёт, вьётся возле речки, откуда тянет омутной прохладой. Глядя в землю, девушка задумалась и вздрогнула, боковым неясным зрением отметив быстро набегающую тень…
Ягнёнок неожиданно возник среди кустов зрелой ягоды поречки – красной смородины, петушиными гребнями горящей на ветвях, склонённых долу.
