– Эй, тётка! – крикнул старший. – Стой!
Переодетый вздрогнул, обернулся и при этом сильно, больно стиснул мальчику ладонь.
– Ай, соколики, что надобно? – Он поморщился оттого, что мальчик заревел. – Грибонечка, сынок! Уймись! Не плачь!
Урядник, сверкающий серебряными галунами, никак не мог остановить свою разгорячённую кобылу; она волчком ходила под седоком, громко грызла удила и всхрапывала.
– Ты никого здесь не встречала, старая? – прокричал урядник, натягивая поводья.
– Нет, соколики. Нет. Один мужик, правда, прошёл… Уймись, Грибонечка, дай с людями поговорить.
– Куда прошёл?.. – Урядник пристукнул нагайкой по своему сапогу. – Да заткни ты своего котенка! Говори, куда пошёл?
– В ту сторону, берегом… Цыть, Грибоня! Грыжу наорёшь! – успокаивал ряженый, а сам ещё сильнее тискал руку мальчика, чтобы тот ревел и не мог проговориться.
Наездники поспешно развернулись. Раздался тяжкий топот и сухой перехруст ломаемых колосьев – перепёлка брызнула из-под копыт. Через минуту-другую кони скрылись, направляясь в другую сторону острова, и заржали где-то в необъятной мглистой ржи.
Грибоня плакал до тех пор, покуда табаком и потом пахнущая сильная ладонь вдруг не захлопнула рот.
– Убью! – нагибаясь, припугнула бородатая тётенька. – Заткнись! Кому сказано? Гаденыш поповский!
Они сошли с просёлочной дороги, исчерченной тележными следами, изрытой оттисками подков. Первый желтый лист уже успел слететь с берёзы на обочину – хрустнул под Грибониной ступней; это ему почему-то крепко запомнилось.
В лесу было угрюмо и синё. Закатный луч от ветки к ветке протянулся – красноватою дрожащей паутиной. Между стволами темнело – лес представлялся непроходимым.
За деревьями ряженый дядька, что-то сердито ворча, скинул платок. Бородища вырвалась на волю – распушилась тёмно-рыжей метёлкой. Лицо у человека преобразилось – не самым лучшим образом. Это было крупное, низколобое и широкоскулое лицо. Мужчина улыбнулся, а точнее говоря, оскалился – сверкнули острые, по-волчьи огромные зубы. Он с удовольствием расправил плечи и двумя руками разорвал цветистый сарафан, клочья зашвырнул в кусты – тряпки, болтаясь, повисли на ветвях шиповника. Дядька скомкал лоскуты и вместе с платком спрятал под корнями выворотня. За поясом – в разрезе чёрной незастёгнутой рубахи – рукоять ножа.
Мрачно глядя на Грибоню, дядька сплюнул.
– Таскайся с тобой по тайге! За ноги взять бы да шарахнуть об пенёк!
– Я вот папке… – Мальчик всхлипнул. – Всё расскажу!
Незнакомец удивился, брови надломил.
– Расскажешь, как я тебя за ноги взял и об пенёк шарахнул?
– Да! – насупился Грибоня, кулачонки сжал. – Погоди, папка задаст тебе жару!
– Это верно, – согласился дядька и снова сплюнул. – Проклятый поп! На всю тайгу воняет ладаном! Жили-жили спокойно и вот – на тебе: соорудили церкву! Ну ничего, управимся мы с папкою твоим, и с другими такими же папками… попками… И ты нам поможешь, ага?
Грибоня слушал, слушал и вдруг воскликнул:
– Щ-щас как дам! – Он дёрнул кулачком.
Мужчина, не сдержавшись, хохотнул.
– Какой щенок! С характером! Ну-ну, посмотрим. Ступай за мной!
У ручья за кедрами в потаённом местечке поджидал чёрный кабардинец под седлом, хорошо умеющий бегать по горам. Голодный, он глодал кору на дереве, к которому привязан, – светлым полукругом заболонь виднелась.
Дядька напился из горсти, ополоснул лицо, взопревшее под платком, и стал затягивать подпругу на животе кабардинца. Жеребец хитрил – надувался, чтобы сыромятина не сильно врезалась в живот. Хозяин, заругавшись, дал коленом в конский пах – кабардинец ёкнул селезёнкой и, скосив глаза, длинно и со стоном выдохнул…
Сбоку седла приторочив волосяной аркан, собранный кольцом, всадник легко, привычно сунул ногу в стремя, пружинисто оттолкнулся от камня и взлетел в седло.
– Попович! – Хмыкнул, отирая бороду. – Иди домой и расскажи всё папке. Знаешь, куда идти?
Мальчик осмотрелся. Поёжился.
Страшно в лесу у ручья. Над вершинами скал, в холодеющих небесах, искрил, разгораясь, золотистый осколок ущербного месяца, ветки шептались на ветру, толкались тени за деревьями… Но Грибоня переборол себя – повернулся и почапал, как собачонка по своим следам.
«Отчаянный, гаденыш! Хорошо! Сгодится!..»
Бородач ударил кабардинца, догнал Грибоню. Свесившись, схватил за воротник и, не останавливаясь, поднял и с размаху усадил рядом с собой в седло. От жаркой боли между ног – ударился о жесткую луку! – мальчишка скуксился, но промолчал, лишь мёртвой хваткой вцепился в чёрную гриву.
Ехали долго. Медленно. Сумрак нарастал, на деревьях звёздочки развесились, и Грибоне вспоминалась весёлая рождественская ёлка в доме: тёплая печь, стряпня, родители и сёстры, шутки, игры. Тоска сдавила крохотное сердце. Захотелось к матери. Задрёмывая, он горько всхлипнул, пальцы обмякли, и на повороте малец едва не рухнул в темноту.
Всадник подхватил его.
– Не спать! Привыкай! Волки ночью не спят! – ударил в ухо гулкий бас, родивший эхо в ущелье. – Не спать!
