— Да, ты не знаешь, — продолжал Калиостро, уже говоря сам с собою страстным шёпотом, — ты не знаешь и никогда не узнаешь!.. Для того чтобы получить несколько золотых монет, которые помогали мне прокормиться и прокормить тебя, я прибегал, по твоим уверениям, к самым позорным средствам; я был мелким мошенником и шарлатаном… Какое же страшное неслыханное преступление должен был я сделать для того, чтобы, как ты говоришь, купаться в золоте? Каких богачей я отравил, зарезал, обманул для приобретения этого неиссякаемого источника золота, для создания этих дворцов, клиник, больниц, для постоянных раздач милостыни, для бриллиантов, которыми мы с тобою усыпаны, для содержания многочисленной свиты, экипированной на заказ в Париже, где ливрея последнего моего лакея стоила мне не меньше двадцати луидоров?.. Кого я убил, кого отравил я, жалкий обманщик, для того чтобы излечить от всевозможных болезней тысячи людей, признающих меня теперь своим спасителем, молящихся теперь за меня Богу? Да, ты ничего не знаешь, хотя и могла бы знать… Но довольно! Ты змея… змея — и надо вырвать тебе жало, пока есть ещё время.
Он замолчал на мгновение, сжал брови, нервная дрожь пробежала по всем его членам.
— Лоренца! — воскликнул он грозным голосом. — Слушай: ты забыла всё, наше прошлое, наши путешествия, приключения, опасности, заключения в тюрьму… ты все забыла. Ты никогда не заикнёшься ни о чём подобном Потёмкину. Ты слышишь меня?
— Слышу, — прошептали её бледные губы.
— Ты забыла?
— Нет, я ещё помню, но все забуду.
— Говори мне, говори правду — любишь ли ты меня, как любила прежде?
И он расслышал!
— Я не люблю тебя…
Его сердце больно забилось.
— Нет? — дрогнувшим голосом произнёс он. — В первый раз ты говоришь это… Когда ты меня разлюбила? Когда же ты ко мне изменилась?
— Я всё та же, всегда была такая! Ты спрашиваешь меня, любила ли я тебя — и я говорю «нет!». Но я не могу сказать тоже, что не люблю тебя, потому что это будет неправда. Я связана с тобою. Ты сразу завладел мной и владеешь, пока хочешь этого… Ты прикажешь мне идти на пытку — и я пойду, но ведь это не та любовь, о которой ты теперь меня спрашиваешь… Та любовь — другое…
— Если бы я так владел тобою, тебе не пришло бы в голову поверять Потёмкину такой рассказ о нашей прежней жизни, который может погубить меня.
— Это значит только, — глухо ответила она, — что бывают такие минуты, когда я силюсь выйти из-под твоей власти.
— Так я приказываю тебе никогда не думать об этом, я приказываю тебе не только забыть наше прошлое, но и любить меня так же, как я люблю тебя… Слышишь ли: люби меня — и с радостью, со счастием исполняй мою волю.
— Я не знаю, могу ли я это.
— Можешь! Я знаю, что можешь. Не рассуждай и повинуйся.
Слабый вздох раздался в карете, и едва внятно губы Лоренцы произнесли:
— Повинуюсь.
Он наклонился над нею и дунул ей в лицо. Она шевельнулась, вздохнула ещё глубже, как бы вбирая в себя воздух, глаза её внезапно изменились, зрачки сузились, вся её мертвенность исчезла. Она пришла в себя и с изумлением огляделась.
— Куда мы едем? — спросила она.
— Домой, от Потёмкина. Вот видишь, уже подъезжаем… Ты проспала всю дорогу.
— Да, я спала.
Она провела рукой по лбу и затем сказала:
— Спала, а между тем вся разбита… Мне нехорошо…
Но он взял её руки, и через несколько мгновений она почувствовала, как приятная, бодрящая теплота пробежала по её жилам.
Они в то время подъехали уже к дому графа Сомонова.
Калиостро вышел из кареты и ловким, привычным движением почти вынес из неё Лоренцу, маленькая нога которой едва коснулась откидной ступеньки.
Калиостро проводил жену под руку в её спальню, и так как уже выходя из кареты заметил значительное движение у отдельного подъезда, куда впускались приезжавшие и приходившие к нему больные, он сказал:
— Сегодня, кажется, много народу меня ждёт, я пойду туда, а ты переоденься и отправляйся к графине, если она дома. Если увидишь графа, скажи ему, что я с больными, что освобожусь к обеду, весь вечер свободен и буду присутствовать на заседании ложи.
— Хорошо, — послушно ответила Лоренца.
Калиостро ушёл. Теперь она снова хорошо и бодро себя чувствовала, только в голове была как будто какая-то пустота, но и это ощущение мало-помалу уменьшалось, проходило.
Лоренца подумала о Потёмкине, и самодовольная улыбка мелькнула на её прелестном лице.
— Как он влюблён в меня!.. Такой всемогущий человек… а только одно слово — и он сделает какую угодно глупость…
Ведь Калиостро, в возбуждении и волнении спрашивая её, любит ли она его и мучительно смутясь её ответом, не подумал спросить её: не любит ли она кого-нибудь другого? А если бы он спросил, она бы ему ответила: «Я начинаю любить Потёмкина».
Да, она действительно начинала любить русского великана. Она была его капризом, и он в свою очередь становился её капризом. Ещё недавно если бы сказали ей, что она его любит, она засмеялась бы своим почта детским, легкомысленным смехом, а между тем новое чувство с каждым днём закрадывалось к ней в сердце и делало в нём успехи.
