Не стоит зацикливаться на том, что делаешь, иначе ничего не получится, – с такими мыслями он спешил к машине, серенькой «Ауди», припаркованной у низенькой кирпичной стенки. Кругом было тихо – только в двух-трех домах еще горел свет. Он остановил машину напротив задней двери дома, открыл багажник, вернулся в коридор и поволок тело к выходу.
Дотащившись с ним до машины, он приподнял его и запихнул в багажник. Потом спустился в подвал, принес большой пластиковый мешок с лопатой и сунул то и другое на заднее сиденье машины. Улочка, на которой они жили, выглядела пустынной. Минуло десять вечера – большинство праздных зевак, должно быть, собрались на пляже в ожидании фейерверка. Надо было бы дождаться глубокой ночи и уж потом выезжать из города, но, с другой стороны, кто его узнает? Кто о нем вспомнит? В здешних краях он ни с кем не общался, в отличие от Шарлотты. По тротуару справа какая-то парочка шла, прогуливаясь, в сторону пляжа. Женщина, на его вкус, была слишком полновата и простовата, хотя как раз такие простушки возбуждали его, когда он был еще совсем юнцом; мужчина, который выглядел постарше, цеплялся за нее, как за спасательный круг.
Так, разглядывая их, он едва не сбил черную немецкую овчарку, замеревшую прямо посреди дороги в свете фар, однако он резко отрулил в сторону и вслед за тем свернул на улочку, где мерцал лишь приглушенно-красноватый неоновый огонек у двери в аптеку. Через сотню метров он выехал на широкую булыжную площадь, со всех сторон облепленную пивными террасами. Со второго этажа небольшого домика какой-то мужчина с голой грудью швырнул на улицу непогашенный окурок и захлопнул окно. В конце улицы виднелась темная полоса моря, похожая на широкий мазок гуашью. Послышались первые залпы фейерверка – небо мигом расцветилось красно-желто-синими вспышками…
Шарлотта и Мартин Бойд переехали в Хатэм-Коув восемь лет назад. Мартин работал в лондонском издательстве, а Шарлотта была художницей. Ее картины, пользовавшиеся определенной известностью, недавно выставлялись в художественной галерее в Ноттинг- Хилле. Раньше они снимали квартиру в Кенсингтоне, а эту купили потому, что Шарлотта родилась в Хатэм-Коуве. И прожила там, за городом, все детство и юность на большой ферме, принадлежавшей ее родителям. Ее отец, банкир на пенсии, уже пять лет как страдал рассеянным склерозом, и теперь мать нуждалась в ее помощи как никогда. Она была единственной дочерью, однако отношения в семье не ладились – Шарлотта довольно рано покинула отчий дом и поступила в школу изобразительных искусств в Лондоне. С тех пор она не общалась с родителями – слишком крепко замкнулась в собственной гордыне, но отчужденность и, главное, годы способствовали тому, что мало-помалу их связи наладились. Мать и дочь научились забывать все ничтожное и помнить только самое основное.
Мартин прибавил газу, не сводя глаз с белых линий дорожной разметки, тянувшихся вдоль побережья. В небе, справа, все еще догорали отсветы фейерверка. Как ни старался, он не мог забыть лицо Шарлотты – его выражение, когда незадолго до трагического момента она открыла дверь в их квартиру, держа в руке белую розу так, словно это было самое драгоценное из всех сокровищ, при том что на лице у нее играла улыбка, предназначенная явно не ему, пронизавшая его, точно лезвие.
Где-то через полчаса Мартин остановился у дороги, что вела к прибрежным отвесным скалам, и огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что поблизости ни души. Чуть поодаль – метрах в сорока вырисовывалась лесная опушка. Подъехать ближе к обрыву он не мог. Тело пришлось тащить. Он поднял глаза к небу, заметил мерцающие огоньки самолета над морем и подумал о его пассажирах, наверняка летевших в отпуска на континент. Не теряя из виду самолет, он представил себе, что мог бы одной лишь силой мысли его взорвать, уничтожить все планы этих людишек, изуродовать их тела, а окровавленные останки, вместе с железными обломками крылатой машины, рассеять дождем по залитым солнцем пляжам и морской глади.
Мартин открыл багажник, вытащил тело Шарлотты. Расстелил на земле пластиковый мешок и втиснул в него тело ногами вперед, потом сунул туда же лопату, застегнул его, подхватил тело за руки и потащил по сырой траве. Добравшись до опушки леса, он был вынужден приподнять тело за талию, чтобы оно не цеплялось за пни и толстые корни. Решив, что достаточно углубился в лес, он остановился на небольшой прогалине. Ветер с моря стегал по листве деревьев, и она стонала, точно под ударами тысяч прутьев стального дождя.
