В момент, когда дядя открыл сумку, тональность криков вокруг матери сдвинулась – от счастья к неуверенности и почти сразу к тревожности.
И в этот момент я вышел из состояния апатии, разум полностью вернулся ко мне и я – вместе со множеством женщин – рванул в сторону дяди, понимая, что все равно опоздаю, что и его, и Ягайло порвут прежде, чем я успею…
А что я успею?
Я видел, как дядя бросил сына – тот так и не пришел в сознание – и пошел, расставляя руки, прямо на бегущих на него женщин.
В этот момент раздался какой-то жуткий, чудовищный, неприятный свист. Я сморщился и посмотрел на его источник – это была та спасательная команда в «водолазных» костюмах.
От звука бо́льшая часть женщин на площади упала на колени, а кто-то и ничком, однако остались несколько – в основном пожилых, но еще крепких, похожих чем-то на статую Неизвестной Матери, – которые, словно сквозь буран, перли в сторону дяди.
Тот, чувствуя, что у него появляется шанс перекинуть сына, тут же обернулся к Ягайло, и над площадью раздался новый крик, вплетающийся в завывание сирены.
А я разглядел, как от трупа поднимается Ягайло с окровавленным ртом и бездумными глазами.
Звук сирены умолк. Я обернулся и увидел, как убегает спецназ в скафандрах. А в следующий момент женщины по всей площади начали подниматься, и в голове у меня снова оказалось пусто.
А потом я понял, что жога Ягайло надо сжечь. Его надо уничтожить, жог слишком опасен, он не должен существовать, и для этого я взял какие-то обрывки тряпок и понес их на помост.
Меня снова толкали, трогали, кто-то даже гладил.
Наверху, вокруг одного из столбов, собрали кучу деревяшек из разломанных поддонов, штакетника, выломанных из самого помоста.
Я помогал женщинам укладывать дрова, а потом – приковывать себя к столбу. В какой-то момент я неожиданно понял, что надо не просто сжечь жога Ягайло, но еще и то, что жог Ягайло – это я. А значит, сжечь надо именно меня и прямо сейчас, пока не случилось непоправимого.
Неожиданно выяснилось, что этот столб рассчитан на женщину – а значит, выше, чем нужно, и меня надо подтолкнуть кверху, чтобы закрепить в оковах. Мне подсовывали под ноги деревяшки, я вставал на них и тянулся все выше и выше.
И когда моя мать среди расступившейся толпы принесла факел, я едва не заплакал от умиления – мама всегда и все делала так вовремя, так продуманно!
И только одна мысль грызла меня, мешая наслаждаться справедливым возмездием. Если я жог Ягайло – то откуда у меня мать? У жогов нет матерей!
Я хотел спросить об этом у мамы, но она уже была совсем рядом, она смотрела на меня с такой любовью и печалью, а в руках у нее был огонь, свежий, яркий, чистый, благостный огонь, готовый уже стереть меня с полотна этого мира, запятнанного моим присутствием.
Выстрел снова прочистил мне голову.
На этот раз я почувствовал дикую боль в вывернутых руках, на которых висел, и в ребрах, и под ребрами. Мать стояла совсем рядом, она смотрела не на меня.
Я глянул туда же.
Там, прижимая Ягайло к груди, выл около поддонов дядя.
– Вгршш, – сказала мать, оборачиваясь ко мне.
– Не понимаю, – просипел я, постаравшись ускорить речь хоть немного.
– УмерМелкийГад, – сказала мать, затем повернулась ко мне спиной и рявкнула: – СнимитеУжеМоегоСына!
И то, что она сказала это на общей, чтобы я понял, показало: мать не так уж и зла на меня.
Когда меня снимали, я потерял сознание.
Надо мной мерно пошатывался потолок, рядом бормотали на женской речи – высоко, непонятно, быстро.
Я почему-то ждал боли по всему телу, но ее не было. Попробовал привстать – не смог. Попробовал поворочаться – получил не очень болезненную, но обидную пощечину.
Скосив глаза направо, обнаружил там коренастую низшую с заячьей губой, в серой облегающей футболке с пятнами пота под мышками и лиловых лосинах. В левой руке у нее была странная изогнутая игла, правой она держала меня, видимо, ниже колена, а во рту у нее был зажат пучок каких-то кусков то ли проволоки, то ли щетины.
На вид я бы дал ей лет тридцать, но с низшими очень легко промахнуться, мы как-то взяли в журнал корректора, и я был уверен, что ей под сорок, а потом оказалось – двадцать три, просто полная и неухоженная, что, впрочем, для низших не редкость.
Ехали в чем-то вроде автобуса. Сам я, видимо, был привязан к койке – точнее, к каталке, так как мое ложе чуть покачивалось в такт движению. Причем зафиксировали меня и по ногам, и по рукам, и по груди, и даже лоб перетягивало чем-то упругим.
– Где я? – просипел я на мужской, низкой речи – даже не пытаясь ускориться и прекрасно зная, что меня не поймут.
Так и произошло. Низшая посмотрела на меня, криво усмехнулась, показала иглу, исказила лицо зловещей гримасой – как у злодея из дешевых фильмов – и склонилась над моими ногами.
Прислушавшись к ощущениям, я понял, что она что-то делает с моей левой икрой. Впрочем, ни боли, ни особого страха не было.
– Чем вы меня накачали? – Мой голос звучал незнакомо, и, еще не закончив фразу, я понял, что говорить бессмысленно: низшая не поймет моего медленного бормотания. – А, жогова жизнь…
