Но сейчас, осенью тысяча девятьсот девятого года, ничего этого, конечно же, не было. Зато где-то неподалеку проходил то ли Олонецкий почтовый тракт, то ли Архангельский и, что куда важнее, железная дорога. Еще старого образца, узкоколейная — новую здесь построили только при советской власти. А к тем местам, где я десантировался на берег, рельсы дотянули только к началу тридцатых. А пока поезда ходили только до станции у озера километрах этак в пяти отсюда. Так что я просто побрел напрямик через лес, стараясь не уходить далеко от воды и примерно через четверть часа вышел к жилью.
Крохотная деревушка на берегу насчитывала всего полтора десятка дворов, и если сюда и доходили столичные газеты, то с опозданием недели в две, не меньше. До появления хоть какого-то радиовещания оставалось еще лет десять, так что вряд ли хоть кто-то в этой глуши мог узнать в странном чужаке из леса
Все это изрядно напоминало мое недавнее воскрешение, когда я оказался на берегу Смоленки грязным и вымокшим насквозь. С той только лишь разницей, что тогда список моих богатств ограничивался почти бутафорскими тапками, штанами и рубахой, в которую заворачивают покойника. На этот раз повезло больше. Имея оружие и деньги можно добиться немалого даже в глуши. Револьвер я, похоже, утопил еще в Петербурге, когда свалился с моста вместе с «Варягом», однако капиталы остались при мне. Тугая и увесистая пачка красных десятирублевых купюр, хоть и подмоченная, своей ценности ничуть не утратила.
В общем, уже скоро я оказался в Шлиссельбурге и к вечеру из оборванца превратился во вполне себе благообразного молодого господина с тонкими черными усиками и чуть ли не до зеркального блеска выбритым подбородком. Одетого если не по последней столичной моде, то уж точно с иголочки. Оснащенного здоровенным дорожным саквояжем, револьвером во внутреннем кармане щегольского пиджака и не по погоде темными очками в золоченой оправе.
И этот самый франт на рассвете покинул станцию в Шереметьевке и покатился в сторону Петербурге, устроившись в вагоне третьего класса среди господ с не самым выдающимся доходом. Ломиться в высшие категории я не стал: пассажиров туда село немного, и каждому наверняка доставалась изрядная порция внимания проводников.
В котором я по очевидным причинам нисколько не нуждался.
В поезде пахло сдобой, табачным дымом и чем-то алкогольным, да и публика подобралась неожиданно веселая — по большей части молодые или среднего возраста мужчины. Кто-то ехал в столицу по делам, а кто-то спешил потратить заработанные на Шлиссельбургском пороховом заводе рубли и начал уже прямо в поезде: бутылки и платки с нехитрой закуской появились на сиденьях даже раньше, чем состав тронулся от Шереметьевки. Курили так, что к середине пути я не без труда различал лица даже соседей. Болтовня вокруг изрядно утомляла, однако ее приятно разбавляли звуки гармони, доносившиеся из соседнего вагона. Там, похоже, собрались отставные вояки, хором затянувшие «Солдатушек» чуть ли не четверть часа.
Они не только вспомнили все куплеты из моего мира, но еще и добавили чуть ли не с десяток новых. Любой уважающий себя собиратель народного творчества из двадцать первого столетия, пожалуй, отдал бы полжизни за возможность хоть ненадолго оказаться на моем месте. Я подобной страстью к фольклору не пылал, однако песня звучала уж точно не хуже разговоров вокруг, и с ней однообразная дорога до Петербурга казалась если не веселее, то хотя бы чуть короче.
Но под конец почему-то затягивалась. За окнами все так же проплывали голые деревья и столбы, никаких станций до самого Охтинского вокзала не предвиделось, однако поезд все больше и больше сбрасывал ход, пока совсем не остановился.
— Да что там такое? — недовольно проворчал мой сосед по сиденью. — Почему встали? С дорогой чего случилось?
— Машина у путей стоит… Никак, жандармы. — Усатый мужик напротив протер локтем запотевшее стекло. — Опять по вагонам паспорта смотреть пойдут, не иначе.
Я мысленно выругал себя. Не предвидел почти очевидного — того, что с моим опытом предвидеть стоило. Вряд ли кто-то из полицейских чинов решил поискать исчезнувшего невесть куда князя Горчакова в поезде на Ириновской железной дороге, однако в последние пару-тройку недель обстановка сложилась такая, что любой идущий в столицу поезд могли проверить.
И, как выяснилось, не только на вокзале в Петербурге. И даже не на станции, где собирается народ, а прямо посреди перегона, в чистом поле. Будь поблизости хотя бы с полдюжины домов или густой лес, я бы, пожалуй, рискнул сигануть из окна или через дверь и удрать, но здесь…
