Хорошо янычару — в казармах его ждет девушка!Хорошо оборотню — во дворце его ждет девушка!Хорошо работорговцу — в клетке его ждет девушка!И только девушке плохо: то в казармы, то во дворец, то в клетку…
Ошейник сидел так плотно, что кожа под ним начинала гореть от малейшего движения. Я в очередной раз ощупала зам
Солнце припекало даже через щели в рассохшихся серых досках, из которых был сколочен загон для рабов. Я занимала его в гордом одиночестве, но роскошные по местным меркам условия что-то все никак не приводили меня в приподнятое расположение духа.
За тонкой стенкой пестрела, шумела и непередаваемо пахла базарная площадь. Тяжелый аромат нагретых специй мешался с эфирными маслами, дымом от жаровен и кальянов; сладковатая вонь скотных рядов вплеталась в общую какофонию той самой ложкой дегтя, и без того способной испортить любую бочку меда, но на этом людный центр города не останавливался — и щедро добавлял запахи человеческих тел и ношеной одежды. Временами кто-то нет-нет да протискивался так близко к стене рабского загона, что при желании я могла позвать на помощь — и даже докричаться, несмотря на царящий вокруг гам.
Искушение было до неприличного велико, но я раз за разом решала, что еще не настолько отчаялась, — хотя все равно старалась держаться подальше от решетки, отделяющей загон от передней, парадно-вычурной части лавки.
Покупатель торчал там уже почти час. О моем существовании он, по счастью, не догадывался: решетку от гостевой половины прикрывал плотный расшитый ковер, да и отвлекающих факторов хватало. В переднюю согнали всех женщин, кроме меня, — отменный товар, но в высокомерном молчании покупателя мне чудилось лёгкое недовольство. Работорговец Тахир-ага заискивал и лил в уши елей: заглянувший под навес гость был влиятелен и богат, и его благоволение значило многое. Упустить такого было никак нельзя.
— А этой всего шестнадцать, почтенный Рашед-тайфа, юна и чиста, как цветок лотоса на спокойной воде! — расхваливал работорговец очередную несчастную. Он уже почти охрип от старания, но не терял надежды. — Жемчужина моей коллекции, отрада для глаз!
Послушать Тахира-агу, так на лотос походила каждая третья, а жемчужиной вообще не была разве что я. Продолжать в том же духе он мог до заката, но его прервало недовольное бормотание господского слуги, порекомендовавшего предложить господину кого-то другого: то ли почтенному Рашеду-тайфе не нравились лотосы, то ли воду он предпочитал мутную — или женщин погрязнее; а может, он просто был славным парнем и считал, что шестнадцатилетних подростков можно продавать разве что вместе с родителями — правда, в это мне верилось слабо. Должно быть, сказывалась общая гнусность нрава, благодаря которой меня и не выставили на обозрение, как остальных.
— Взгляните на эту, почтенный Рашед-тайфа! — в голосе работорговца зазвучала тщательно скрываемая паника. Девичий голос сдавленно ахнул: должно быть, Тахир-ага выдернул кого-то вперед. — Саклаби-полукровка из последней партии, доставленной до заключения мирного договора, больше таких завозить не станут!
Я ругнулась в голос и прикрыла глаза. Единственной полукровкой в партии была вечно перепуганная тринадцатилетняя девчонка с рыжими, как закатное солнце, волосами и мелкой россыпью золотых веснушек на плечах, и оторвать ее от матери мог разве что такой шакалий сын, как Тахир-ага.
А вот что мне следовало держать язык за зубами, я поняла только парой мгновений спустя — по напряженной тишине в лавке.
— Кто там?
Голос почтенного Рашеда-тайфы я слышала впервые — как, кажется, и сам работорговец, потому и замешкался от неожиданности, прежде чем ответить:
— Я запер это ар-раджимово отродье в женской оболочке, чтобы она не посмела оскорблять своим видом взгляд почтенного Рашеда-тайфы. Аиза дика, грязна и дурно воспитана, господин, я не смею…
— Показывай, — прервал его слуга.
Тахир-ага еще попытался сопротивляться, уже чуя неладное, но авторитет гостя все-таки вынудил его с печальным вздохом отдернуть расшитый ковер, прикрывающий решетку загона от «чистой» части лавки. Я шарахнулась назад, в темный угол, но было поздно.
— Арсанийка? — неподдельно удивился почтенный Рашед-тайфа.
Я прижалась спиной к противоположной стене и подтянула колени к груди. Описывая меня, работорговец в кои-то веки не солгал ни словом, но Рашед-тайфа уже соскочил с горы расшитых подушек, позабыв про поднос с шербетом, порывисто шагнул вперед и разве что самолично в загон не нырнул.
