Демон закидывает стройные лодыжки парня себе на плечи, проводя по одной из них языком, а Моргенштерн, покрасневший и до безумия желанный, с разметавшимися по постели волосами, дрожит, когда слышит, как расстегиваются пуговицы на галифе командира.
«Странно, что я тогда не сошёл с ума. Секс с ним казался мне таким неестественным, но таким горячим и волнующим. Это, наверное, единственный раз, когда я сорвал голос, а потом остаток ночи просто беспомощно скулил, как побитая собака. Помню, были слезы, и дикая усталость, и ломота в конечностях, потому что Молох не тот, кто будет кого-то жалеть, даже если умолять. Кажется, этот ублюдок способен продержаться не то что одну ночь – несколько. Подряд. И с каждой минутой, проведённой на нем верхом, я понимал, что схожу с ума, потому что мои мечты никогда не сбывались, а здесь – я оседлал того, кто неоднократно посещал мои мысли и заставлял стыдливо мастурбировать в душевой», – Молоху эти записи были по нраву.
После каждого абзаца он задумчиво косился на дверь, за которой храпел уже повзрослевший Люциан. Теперь не выбьешь взаимных чувств. Но да он и не нуждался, поскольку не любовью мир хорош.
«За незабываемую ночь я незабываемо заплатил. С постели я встать не смог, как ни пытался, и этот ублюдок лишь подлил масла в огонь, когда пытался сподвигнуть меня на подъём оскорблениями и привычным насилием. Я кусал подушку и вырывался, что приносило ещё больше дискомфорта. Кажется, ему нравится моя боль. Хотя нет, не кажется, утверждаю вполне уверенно и осознанно.
Я ушёл в душ, чтобы хоть как-то расслабиться под горячей водой. Слёзы шли, я бился головой об кафель, пока наконец не взял себя в руки. Я буду сильным.
Когда я пребывал в апатии и лежал в лазарете, где констатировали факт моего изнасилования, мне удалось вновь убедиться, что я не единственный, кого он так трахал. Что ж, это прекрасное начало моей карьеры, поэтому я искренне надеюсь, что однажды, когда я снова встречу этого ублюдка, ему придется несладко. Такие, как я, когда-то охотно ложились под него, но стоит ему ещё раз покуситься на меня, и он сломает зубы», – последняя запись умилила Молоха.
На губах его воцарилась улыбка торжествующего садиста. Он погладил блокнот по корешку, а потом убрал обратно в ящик.
Поднявшись с кресла, мужчина прошел в комнату, тихонько скрипнув дверью, и присел на кресло рядом с диваном, где спал Люциан, накрывшись простыней.
– Знаешь, это так забавно: пока ты спишь, я добываю информацию, а тебе хоть бы хны, – одними губами прошептал главнокомандующий. – Тебе всё-таки стоит научиться запирать свой стол, принцесса. Неужели я так разбаловал тебя, что ты потерял всякую бдительность?
Люциан наблюдал за ним из-под опущенных ресниц, не выдавая себя.
– Принцесса, тебя подвезти? – из машины доносится вкрадчивый басовитый голос.
Конечно же, знакомый. Никто так не тяготел к роскоши, как владелец голоса. Дочерна тонированное стекло опустилось, и Люциан увидел генерал-майора – Молоха, недавно добившегося повышения.
Люциан прекрасно помнил, чем закончилось последнее свидание, поэтому чувствовал себя некомфортно и стыдливо. Ему было неловко видеться с ним в людных местах, будто кто-то знал их тайну. Он встречал его жертв в негласном клубе любителей нытья. Надолго в нём не задержался, но понял масштаб проблемы, в которую вляпался. Моргенштерн покашлял, чтобы сделать голос увереннее.
– Никак нет, сэр.
Он старался не смотреть в сторону Молоха, чтобы вдруг не покраснеть. Нужно было держать себя на высоте и не позволять таким ублюдкам манипулировать собой.
– Не усложняй. Я знаю, тебе далеко. Телепортация же запрещена ученикам Академии, – говорил генерал и был прав, поскольку близились выходные, когда разрешалось съездить к семье. – Мне как раз по работе надо к твоему отцу. Ты же мужчина и ничего не боишься, не так ли?
Моргенштерн нахмурился и кивнул, заправив прядь волос за ухо. Конечно, он был мужчиной. Правда, очень сложно им оставаться, когда рядом такое начальство. В голове мелькали воспоминания о том, что произошло в кабинете уже генерал-майора. Люциан столько раз клялся себе, что больше этого дерьма никогда не повторится. Больше никаких попаданий на такие дешёвые удочки. Нельзя позволять пользоваться собой. Ранить гордость.
«Я был бы польщён, если бы он не заваливал каждого, кто попадал в поле зрения», – юноша с горечью усмехнулся мыслям, придерживая на плече тяжёлую сумку с книгами.
Тучи на небе сгущались, обещая кислотный дождь. Зонта у Моргенштерна не было, так что перед демоном стоял тяжёлый выбор между тем, чтобы промокнуть или оказаться изнасилованным. Юноша вздохнул и всё-таки хмыкнул.
– Вы ведь не потерпите отказа? И не отстанете, – и покачал головой.
Молох довольно прищурил глаза.
– Точно.
Демон поджал губы и сел в машину. В салоне пахло полиролью и тяжёлым табаком генерала. Водитель молчал, как истукан. Тронулись в тишине. Моргенштерна беспокоило, что Молох его ненавязчиво приобнимал, положив руку на спинку сиденья.
