Он прижался ко лбу Люциана своим, ободряя его чередой коротких поцелуев. Главком прижался к генералу поближе, чтобы тереться об его член своим.
Моргенштерн вцепился в плечи Молоха и зажмурился, когда почувствовал, с каким мягким переливом сменяется боль удовольствием.
Главнокомандующий двигал рукой умело и уверенно, постепенно заставляя Люциана с томлением дрожать. Сквозь засохшую в ноздрях кровь генерал чувствовал запах мужского тела, и он немного успокаивал. Интересно, дыша им, демон вбирал в себя частичку главнокомандующего? Чтобы иметь при себе хоть что-то, если ему однажды надоест садистская игра.
Впрочем, сейчас Люциан принял в себя нечто большее, чем частичка.
Генерал стиснул зубы от резко возникшего дискомфорта и прижался лицом к плечу, чтобы заглушить себя. Так продолжалось недолго: главнокомандующий быстро нашёл чувствительное место – и Люциан вновь приник к стене. Молох с силой сжал его бёдра и носом прижался к щетинистой щеке. Сейчас генерал казался ему таким слабым и податливым, едва ли не беззащитным.
Его руки оказались у него на шее. Стоило ли это воспринимать как нечто сентиментальное? Вряд ли, потому что когтистые пальцы оставили много красных дорожек у него на спине. Что ж, это было честно. Интересно, на что этот генералишка в принципе способен.
Воспоминания Люциана обрывались после того, как Молох сосредоточился на главном. Движения были стремительными и уверенными. Сдавленный голос генерала ритмично раздавался эхом. Он цеплялся за Молоха, содрогаясь от нетерпения, и кусал его за мочку уха. Получалось так сильно, будто он хотел отплатить сполна.
Всё бы хорошо, но Люциан соскользнул с выступа. Молоху не хотелось прерывать процесса, поэтому он просто развернул генерала и возобновил процесс. Ритмичные шлепки раздавались по душевой в унисон движениям.
– Как шлюху ебёшь… – рыкнул Моргенштерн, выпрямляясь, за что сразу оказался впечатанным лицом в стену.
– Самую сладкую шлюху, – галантно поправив, Молох вцепился в волосы генерала и звонко шлепнул его по заднице, оставляя заметный краснеющий след от ладони. Люциан издал нечленораздельный гортанный звук и уперся локтями в стену, склонив голову. Может, это всё-таки сон?..
И кошмарного тирана на самом деле не существует. Не было всего этого насилия. Сейчас демон проснётся, выпьет аспирина и отправится на работу… Однако Моргенштерна трахают, каждый раз сильнее, и заставляют дышать так часто, насколько возможно, потому что лишь дыхание и закушенные пальцы способны предотвратить появление стонов. Всё что угодно, кроме них. Он разрешил себе даже рык – и пусть Молох думает, что он сумасшедший, так даже лучше – быстрее отстанет.
Но всё-таки? Было ли в Молохе что-то, пусть даже отдалённо, но напоминающее человеческое? Возможно. Однако об этом он никогда не задумается. Если только услышит от того, кому жить надоело: есть в нем что-то неплохое, да. Искусство вести войну нужно больше, чем искусство строить любовь. Ею озабочен каждый средний обыватель, ею каждый прикрывает свою корысть или глупость.
Почему тогда Молох так мирно хмыкает, когда побитый и вновь изнасилованный им Люциан лежит у него на плече? На широкой и уютной кровати. Генерал не чувствует, что под затылком уже не стена, а более мягкое плечо демона: оковы сна слишком сильны.
Молох в полумраке читает Маккиавелли, а свободной рукой мягко теребит чёрные поблескивающие волосы.
Молох исчез на несколько недель, оставив после себя лишь спокойствие и безмятежность.
Люциану непривычно, когда никто не вламывается и не берёт своё. В жизни воцарилась «звенящая тишина», которая щекотала пытливый ум. Она вынуждала неосознанно озираться по сторонам в ожидании того, что это наваждение и рыжеволосый амбал всё же ворвется откуда-нибудь. Тогда начнётся очередной постельный поединок, где Люциану пресекут все шансы пошевелиться. Привяжут, например, руки к изголовью кровати и оставят с собственным мнением наедине.
Тянулись дни. Каждый был похож на другой. Распорядок дня отпечатался в мозгу и вызывал тошноту. Движения дошли до автоматизма. Слежавшаяся постель отвращала. Моргенштерн со временем всё меньше хотел возвращаться домой. Иногда, чистя перед сном зубы, он застывал перед зеркалом и утопал в собственных тягучих мыслях. Машинка продолжала подскакивать, полоща бельё. Мобильник упал на кафель.
На треснувшем экране не было ни одного звонка. Хотя бы одно смс могло стать спасительным ударом и восстановить привычное сердцебиение.
Мужчина лежал на широкой постели, застеленной мертвецки белым. Матрас на ней был пружинистым и скрипел при каждом движении. Люциан старался не шевелиться и с тоской смотрел в окно. Конечно, мысли роились вокруг всего одной неясной вещи.
«Неужели он забыл?»
