— Что с нами будет? — спросила Ольга.
— Понятия не имею. Но иначе нельзя.
— Ты говорил, что надеешься все исправить. Вернуть все, как было. Значит, я проснусь завтра и даже тебя не вспомню?
Он не ответил. Снаружи послышался шум подъезжающих экипажей.
— Как бы палить не начали, — сказал Генрих. — Стань в простенок, Оля. Пожалуйста.
Ольга, всхлипнув, отошла от него.
Генрих достал свой нож-накопитель. Сжал рукоять.
— Первый подскажет.
Особняк вздрогнул.
— Второй откроет.
Пол превратился в закопченную льдину. Генрих встал на одно колено, примерился для удара.
— Третий поймет.
На улице заорали: «Фон Рау!» В коридоре загрохотали шаги.
— Четвертый запишет.
Вооруженные люди ворвались в комнату. Клемм из «двойки» сказал:
— Нож на пол! Руки за голову!
Генрих только вздохнул.
— Огонь! — рявкнул Клемм.
Гром раскатился по сгоревшему дому. Генрих, скосив глаза, наблюдал, как пули вмерзают в воздух. Чернильные сполохи метались в пороховом дыму.
Он поднял нож. Приготовился произнести последнюю фразу, которая заново перезапустит историю. Еще мгновение — и перед ним откроется прошлое.
— Герр фон Рау! Прошу вас, нет!
На пороге стоял имперский посол. Удивившись этому факту, Генрих повернул голову. Посол показал, что безоружен, шагнул вперед и произнес поспешно:
— Уделите мне буквально пару секунд! Это не подвох, даю слово!
Генрих слушал с занесенной рукой.
— Однажды вы спросили меня, почему я не желаю помочь, — говорил имперец. — Я сказал тогда, что боюсь новых осложнений…
Генрих отвернулся.
— Нет-нет, подождите! Дайте договорить! Мир выдержал воздействие Сельмы! Слышите, Генрих? С трудом, но выдержал! Кризис миновал! Да, больной слаб, но имеет шанс на выздоровление! А если начать еще одну операцию, и опять кроить по живому, то шансов уже не будет! Вы всех тут погубите!
Посол умоляюще прижал руки к груди.
— Вы ведь даже точно не знаете, где именно резать! Так и не поняли, почему весь ритуал Сельмы был завязан на чертополох! Я тоже пробовал это выяснить — безуспешно! Генрих, вы ведь ученый! Подумайте — разве можно копаться в прошлом вслепую?
Генрих скрипнул зубами. Он нашел бы, что возразить, но молчал, чтобы не прерывать свой обряд. Имперец понял его без слов:
— Вы можете мне ответить — мир не выздоровеет, пока в нем зияют отверстия. Дыры, раны — называйте их как угодно. И я соглашаюсь — эти раны следует заживить. Заживить, понимаете? Вот что необходимо! А вы собираетесь расковырять их заново!
Подойдя еще на шаг ближе, он продолжал:
— Признайтесь, Генрих, вы ведь сами об этом думали! В глубине души вы осознаете — прежний мир уже не вернуть! Получится только хуже!
Генрих больше не слушал. Рука с ножом онемела, голова наливалась тяжестью. Люди вокруг превратились в размытые силуэты, только снежный квадрат окна с болезненной резкостью выделялся на черном фоне.
Имперец — дипломат до мозга костей, его учили врать убедительно. Но сейчас он, похоже, говорил искренне. Да и трудно поспорить с тем, что копаться в прошлом — затея более чем рискованная. Сельма попробовала — и результат известен.
Раны. Дыры. Отверстия.
Механик, аптекарь, профессор, хронист. Сельма с Генрихом. Прорехи на ткани нового мира. Две из них, правда, уже залатаны — аптекарь и ведьма исчезли, вычеркнуты из жизни. Как быть с остальными?
Решение надо принять сейчас.
«Первый подскажет, второй откроет, третий поймет, четвертый запишет…»
Время вышло.
— Пятый исправит.
Генрих всадил клинок в лед.
Трещины раскинулись во все стороны, как цветочные лепестки. Они удлинялись, изламывались, пытаясь сложиться в неведомый иероглиф, под которым рождался сгусток чернильной лавы.
Генрих, шатаясь, встал. Голова кружилась.
— Вы сказали мне, герр посол, что у этой страны есть шанс. Будем надеяться, что вы правы.
— Вы не стали соваться в прошлое, Генрих?
— Нет. Лишь попытался заткнуть те дыры, что оставила Сельма.
Лава, рожденная в глубине, поднималась к поверхности, сгущалась подо льдиной и застывала, словно сургуч. Казалось, кто-то невидимый закрывает жерло печатью. Накладывает затворяющее клеймо.
Трещины сглаживались, льдина опять превращалась в каменный пол, изуродованный пожаром. Обсидиановый нож исчез. В горстке золы валялся маленький стеклянный цилиндр без единой искорки света.
— Получилось? — спросил посол.
— По-моему, да, — слова давались с трудом, сознание уплывало. — Получилось. Но результаты вы оцените сами.
— А вы?
— Я — последняя прореха, не забывайте. Меня тоже надо заткнуть. Иначе Девятиморье не выздоровеет.
Генрих повернулся к человеку из «двойки».
— Давайте, Клемм. Теперь можно.
Тот взвел курок. У окна закричала Ольга, и наступила тьма.
Он проснулся и ощутил подушку под головой. Мышцы болели, зато в мыслях была блаженная пустота. Схватка с Сельмой, сгоревший дом, чернильная лава — все это казалось далеким и нереальным. Как сон, поблекший с рассветом.
Генрих разлепил веки.
— Ну, как спалось, герой?
Ольга лежала лицом к нему на тахте. Глядела синими глазищами, улыбаясь тихо и ясно. Генрих коснулся ее плеча, погладил нежную кожу. Ольга мурлыкнула и придвинулась ближе.
— Где мы? — спросил он.
— На дирижабле.
