Под началом у Антона были три человека — все местные: проводник инуит Чунгагнак, то бишь Петр, и два алеута, Унук и Вальтыргин, подсобники. Петр выбирал дорогу, занимался собаками и снабжением свежениной, алеуты — остальным хозяйством: ставили и убирали ярангу, били шурфы, перетаскивали тяжести. Ботаника на замену Шефферу не нашлось, поэтому экспедиция занималась только подземными ископаемыми, а начальник еще и рисовал карты.
И вот сегодня наткнулись на каменное масло.
Антон слышал, что оно очень хорошо горит — много лучше китового жира, которым заправляли светильники, — и ему хотелось это проверить, но он опасался, что огонь по трещинам проникнет в глубину земли и тогда сгорят все запасы масла. Лучше было зачерпнуть и отнести подальше, но, как назло, у них имелся всего один ковшик из бересты — для воды, и портить его не хотелось. Будь поблизости хоть какая ледащая березка, ковшик сделать несложно и для масла, и для водицы, но на склонах щетинился иглами лишь кедровый стланик.
Снизу от яранги поднимался Петр-Чунгагнак. В неизменной «птичьей» кухлянке с откинутым капюшоном — день выдался теплым и ясным. Антон называл кухлянку «птичьей», потому что сшита она была из птичьих шкурок перьями внутрь. В ней одинаково удобно в любую погоду: в холодную тепло, в теплую — не жарко. Не сравнить с Антоновой суконной курткой, подпоясанной кожаным ремнем. Петр предлагал «руськи насяльнику» сшить такую же, как у него, одежку, но Антон чего-то стеснялся и отнекивался. А может, ему было просто жаль птиц, которых будут убивать и обдирать ради удобства и радости его, человека.
В конце концов он отказался раз и навсегда и мерз в своей куртешке на пронзительных до зубовного перестука летних аляскинских ветрах или парился в заветрии вот в такую, как сегодня, погоду.
– Силла выпускает адливуниит опратно на землю. — Петр показал наконечником стрелы на каменную смолу; лук и стрелы всегда были при нем, и он часто ходил со стрелой в руке. — Они дысят насим воздухом и за это помогают инуитам в полезнях. У Ванкатвина ноги сипко сильно полели, ходить не мог. Саман ангакук мазал колени Ванкатвина каменным зиром, адливун вылесил ноги.
– Силла, я знаю, — это дыхание жизни, а кто такие адливуниит? — спросил Антон.
Чунгагнак часто рассказывал ему кто есть кто в поверьях эскимосов-инуитов. Козырев внимательно его слушал: ему было интересно, а кроме того, главный правитель требовал, чтобы русские относились к аборигенам крайне уважительно.
– Адливун — дух, уседсий в другой мир, он зивет под землей, слусяет великую Силлу. Все адливуниит хотят вернуться в нас мир, но Силла выпускает только тех, кто помогает зивуссим — людям инуитам, оленям карипу, медведям нанук и другим зверям, птицам, рыпам… Одни адливуниит такие, как этот каменный зир, другие совсем невидимые, как хоросий воздух в соляных пессерах, но все помогают…
Чунгагнак говорил нараспев, глядя куда-то вдаль, может быть, видел этих адливуниит своими глазами. Нет, он не шаман, к тому же еще и крещеный, а духов видит лишь ангакук — Антон тряхнул кудрявым чубом, прогоняя морок, нисходящий на него вместе с певучим голосом инуита.
– Я слышал, что эти духи питают светильники, и те горят ярче жировых? — перебил он проводника.
– Да, это так, — сердито подтвердил тот и отвернулся.
Антон понял, что обидел настоящего человека[26]: у эскимосов верх неприличия — прервать рассказ даже ребенка. Надо иметь терпение выслушать все до конца, а потом уже выражать свое мнение или задавать вопросы.
– Не обижайся, Петр, — как можно просительнее сказал он. — Просто я хотел поскорее узнать главное, что может этот… адливун.
– Светит — не главное, главное — он лесит, — с едва заметной сердитостью заметил проводник. — Ты здоров — тепе не понять, сто — главное.
– Ну, ладно, ладно, ты, конечно, правый, — повинился Козырев. Петр расцвел: как же, сам «руськи насяльник» перед ним голову склонил! А тот гнул, тем не менее, свою линию: — Но скажи, дорогой мой Петр, адливун, когда горит, тепла дает больше, чем черный камень.
– Польсе, — охотно ответил инуит. И добавил строгим голосом: — Но сипко пыстро горит. Силла поится, сто огонь по тундре попезит и зверя погонит.
Антон хотел еще спросить, как остановить бегущий огонь — ему доводилось слышать, что эскимосы умеют это делать, — но над их головами вдруг грохнуло, посыпались камни, от которых они порскнули в разные стороны, а в чашу с каменной смолой со смачным шлепком упало что-то тяжелое и такое большое, что смола выплеснулась, дотянувшись брызгами до унтов-камгыков рудознатца и проводника.
Чаша не вместила упавший предмет, и Козырев с Чунгагнаком через мгновение осознали, что это — тело человека. Они живо выволокли его на сухое и чистое место и стали разглядывать.
