Часть из них сразу же устремлялась в лес Пограничья и на территории их недавних родственников, чтобы отыскивать своих собратьев по несчастью и вести их в земли будущего княжества. Другие усиливали конные патрули и вместе с ними рыскали по окрестностям. Вели разведку, а заодно приучали лошадей не бояться их звериного обличья. Оружие, правда, им приходилось выбирать из того разнообразия, что накопилось в подвалах замка. Гмара Окалину ожидать в ближайшее время в Оплоте не приходилось. Но и из того, что было в арсенале (а было его уже на пару тысяч, видимо смазкой для клинков, как выразился Магус, должно было стать значительно больше, чем первоначальные пятьсот мужиков), они умудрялись подобрать себе клинки и бронь.
Не успели они разобраться с наемниками, как к Оплоту потянулись первые жиденькие караваны переселенцев, которым даже ненастная погода была не помехой, лишь бы скорее оказаться рядом с князем, слух о котором уже побежал по территориям доживающих последние дни герцогств. И с каждым днем такие караваны не только не заканчивались, а наоборот, их число увеличивалось. Обычный люд бежал от неопределенности к тому, кто сможет их защитить, моля богов лишь о том, чтобы князь Сайшат оказался не тем, о ком говорили раньше – безжалостным убийцей. А таким, каким узнали его совсем недавно жители деревень Левая и Правая, и поспешившие поделиться этим с другими. Ну а дальше людская молва уже сама все решила, побежав по хуторам и выселкам, как степной пожар в сильный ветер.
И пошел народ к Оплоту. Сначала поодиночке и отдельными семьями, а затем целыми хуторами и выселками. Тощие лошаденки тащили хрупкие телеги с бедным скарбом, на котором сидели голодные детишки, взирая на окрестности испуганными глазенками. Ревели исхудавшие коровы, ребра которых были готовы проткнуть натянувшуюся на них кожу. И это были еще зажиточные сервы. В основном у народа за плечами была скудная котомка, не в каждой из которых лежала хотя бы черствая горбушка хлеба.
Но с горем пополам справились и с этим. Крепость была отдана воинам и всем, кто работал в замке, а прибывающий люд быстро заполнял пустые деревушки. Открыли ледники и погреба, и народ, давно не видевший нормальной еды, потихоньку начал приходить в себя и обрастать мясом. Заулыбались женщины, разгладились морщины на лбах мужчин, не знавших, как накормить детей, а последние своим гомоном затопили окрестности.
И все это чуть не рухнуло в один из дней. Отпущенный под честное слово в деревню Левая, якобы для того, чтобы приглядеть себе вдовушку да и осесть на земле, бывший «пес войны» не нашел ничего более лучшего, как просто изнасиловать первую попавшуюся женщину. Как потом говорили сами бывшие наемники: «Этот дурак мог бы выбрать и более легкий способ самоубийства».
А в тот день и они, и новые вассалы князя впервые увидели, что Тьма, живущая в глазах Призрака, может быть материальной. Шагающий широкими шагами к месту преступления Атей, на которое волки уже давно доставили попытавшегося скрыться преступника, был воплощением самой смерти. Именно это увидел в глазах князя бывший наемник и тут же завыл, осознавая, что жить ему осталось ровно столько, сколько времени уйдет у Призрака, чтобы дойти до него. И он оказался прав.
Не было никакого расследования и обвинительных речей. Носы вайронов оказались лучшими обвинителями и видоками, хотя и последних тоже было не мало. Краткое «виновен», и насильника заставляют шагами измерять длину своих кишок, которые ему выпустил сам князь. Попытавшийся вспыхнуть по поводу этого события бунт среди почти семи сотен разумных, что называли себя вольными наемниками и которые находились сейчас в положении пленников, закончился тем, что зубцы стен Оплота украсились гирляндой из сотни самых ретивых подстрекателей. Волки и «летучие мыши» церемониться не стали, посчитав, что среди этих личностей не было ни одного, кто бы заслужил смерть от клинка, поэтому без эмоций набрасывали на шеи петли на зачинщиков и сбрасывали их со стены.
Самыми умными оказались наемники из первой партии, что прибыли на кораблях Ветерка. К этому времени большая их часть уже определилась со своим будущим (некоторые даже успели создать семьи с вдовушками, каких приходило к Оплоту очень много), поэтому взирала на справедливый суд снизу, и в их глазах не было и песчинки сочувствия. Зато увидели, каким может быть князь, и услышали присказку от его воинов: «Добрый с друзьями и беспощадный с врагами». Ну а народ на князя, которого уже считал своим добрым правителем, чуть ли не молился: жесткий, даже может жестокий, но справедливый.
