Нам было что вспомнить — и бутылка коньяка пустела постепенно. Это были хорошие времена — до середины девяностых. До того момента, как главный повзрослел сразу как-то, из бесшабашного газетчика солидным бизнесменом стал, разъезжающим на бронированном «шестисотом» «мерее», а на смену двум раздолбанным редакционным «Волгам», днем катавшим замов главного, а по ночам развозившим ответственных за выпуск, пришли корейские «хенде», а грохочущие, но такие приятные пишущие машинки заменили на компьютеры. И появилось свое рекламное агентство и пара приложений — и веселое занятие превратилось в чистый бизнес. А приходящие в редакцию новички уже ничем не напоминали корреспондентов прошлого.
Не то чтобы я любила пьянство и ежедневную смену партнеров — я и в выпивке, и в сексе сдержанна, — но та атмосфера мне нравилась по-настоящему.
Творческая она была, и люди были поярче, и писавшиеся тогда материалы были куда интереснее того, что пишут сейчас. Да, тогда правительство не хаяли и коррупцию в верхах не разоблачали в каждом номере — но сейчас это делают все, а тогда материалы были штучные.
Помню, какой фурор был, когда в 87-м, кажется, у нас статья вышла про собирающихся у Большого театра голубых. Сейчас все грамотные и просвещенные — а тогда про тусовку эту мало кто знал, и, естественно, такие темы не обсуждались в газетах, и потому и эффект был такой оглушительный. Голубые, проститутки, откровения рок-певцов, допинг в спорте — все это тогда было ново. А сейчас хоть фотографии министра с голыми девками в бане публикуй, хоть рассказ о том, что известный политик отдыхал на яхте в Средиземном море в обществе популярных фотомоделей, — никого уже ничем не удивишь.
В общем, весело тогда было — и это стоило вспомнить. И потому не было ничего удивительного в том, что часов в девять мы перебрались из редакции в один небольшой ресторанчик — а оттуда ко мне домой. И я, пригласившая его совершенно искренне — потому что перенеслась в то прекрасное прошлое, о котором мы говорили, — только усмехнулась, когда Вайнберг сказал, что скоро уйдет, но прежде хочет убедиться, не забыла ли я его уроки и не разучилась ли делать то, чему он меня учил когда-то. И долго убеждался с перерывами на возлияния — а потом сам проявил неслыханную активность, словно тоже в былые времена перенесся. Но часа через два заснул-таки — хотя, проснувшись посреди ночи, снова захотел, быстренько сделав свое черное дело.
А я в итоге заснула часов в пять — и встала в девять довольно разбитая, и даже получасовое стояние под душем не помогло. И ровно в пол-одиннадцатого мы вернулись в редакцию, и я села писать интервью, пропустив из-за него планерку.
А где-то в час дня, сдав Леньке материал, вдруг вспомнила о Перепелкине.
Которого не оказалось на работе — а дома меня посылали туда, куда мне совершенно не хотелось сейчас.
Что-то было не так — это я чувствовала. И потому, закурив черт знает какую по счету сигарету, посидела молча, глядя на телефон, — а потом решительно сняла трубку, снова набирая тот же номер.
— Добрый день, вас беспокоят из редакции газеты «Молодежь Москвы». — Голос мой был сух и официален. — Я могу поговорить с Владимиром Перепелкиным?
— А вам зачем? — Перепелки некая женушка явно была плохо воспитана — хотя вряд ли могло быть иначе с учетом того, с кем она состояла в браке. — Вам что надо?
— Видите ли… — Я произнесла это подчеркнуто строго, показывая ей, что мне не нравится такой тон. — Это строго конфиденциальный разговор — но вы, наверное, его жена, я не ошиблась? Видите ли, мы хотели предложить Владимиру работу, хорошую высокооплачиваемую должность. На наше начальство его статьи произвели впечатление — и нам кажется, что Владимир заслуживает большего, чем должность корреспондента в скандальной непрестижной газете. К сожалению, мы не можем дать Владимиру много времени на раздумья, поскольку нам срочно нужен человек его уровня на вакантную должность — на которую очень бы не хотелось приглашать кого-то другого. Так я могу с ним побеседовать?
Это был бред, конечно, — хотя она так не считала, внимательно меня слушая. И я не сомневалась, что и Перепелкин поверит, когда она ему передаст наш разговор, — и возьмет трубку. Вот что я буду плести ему, я пока не знала — но ведь и разговаривала я пока не с ним.
— Да он… Заболел Володя. — Тетка, такая крутая и резкая со мной каких-то пятнадцать минут назад, сейчас была растеряна. — Заболел, да. Я… я жена его, Володи Перепелкина. А он…
— О, как неудачно — надеюсь, с вашим мужем ничего серьезного? — Я отбросила сухость, сразу став необычно мягкой и человечной, прямо матерью Терезой какой-то или принцессой Дианой. — Если есть проблемы — думаю, мы могли бы помочь. Мы очень заинтересованы в том, чтобы Владимир работал в нашей газете — и…
— Он это… — На том конце смешались. — Он не дома болеет, вот. Ну… то есть…
— Скажите, я могу с ним связаться? — Я уже говорила с ней как с хорошо знакомым мне человеком — приветливо, этак по-родственному. — Было бы жаль упустить время, вы понимаете?
