Я вынула из сушилки тарелку с нарисованными на ней спагетти, обильно политыми соусом, и надписью «Pasta» — то есть с тем самым блюдом, которое готовила сейчас. Под Новый год купила в одном дорогом магазине, забредя туда как-то случайно. Черт знает, зачем я туда зашла — но когда осмотрелась, то просто затряслась. Увидев эту тарелку, и еще одну, на которой пицца была нарисована, и огромную миску для пасты на случай приглашения гостей или семейного обеда, и совсем маленькую мисочку для пармезана, знаменитого итальянского сыра, который используют и для пасты, и для лазаньи, и для пиццы, и вообще для кучи блюд. И все это, естественно, купила — плюс салфетки цветов итальянского флага, — оставив в магазине полторы сотни долларов, зато обзаведясь такой концептуальной посудой.
Вода в кастрюле еще не закипела, а соусу надо было порядка двадцати минут, чтобы дойти до нужной кондиции. И я задумчиво таскала приборы и посуду из кухни в гостиную, где обычно ела, расставляя их на низком стеклянном столике. Думая про себя, что странно, как это я раньше не сообразила, что Женька Алещенко мне врал. Или недоговаривал, если мягче.
Чувствовала ведь что-то, когда пыталась впихнуть ему Ули-тина, — и удивилась, что такой профи в экономике не знает ничего интересного про покойного. О котором, когда тот был еще жив, даже не смог написать критическую статью. Чувство-вала — но истолковала сомнения в Женькину пользу, решив, что ему просто неохота связываться с пустой темой, в то время как есть много своих, притом хорошо оплаченных. И ошиблась — в который раз подтвердив, что изначально подхожу к людям правильно, относясь к ним скептически и им не веря. А тут сделала исключение, сказав себе, что все же свой, — и вот купилась.
' Женька не ждал подвоха — он, наверное, забыл уже про наш разговор об Улитине и улыбался мне приветливо, когда я показалась в дверях его кабинета. И продолжал улыбаться, когда я вошла, прикрыв за собой дверь, садясь напротив, вытаскивая сигарету, — и даже пододвинул ко мне пепельницу.
— Я на секунду, Жень, — улыбнулась в ответ, хотя, наверное, менее приветливо. Потому что, если разобраться, он меня подставил. Правда, я не знала еще точно, почему он свернул заказанное главным расследование, — в деньгах было дело или в том, что его запугали те самые «люди», не любившие фотосъемок и благоволившие к борьбе как виду спорта. Но в любом случае он обязан был меня предупредить. Намекнуть хотя бы, что меня могут ждать неприятности. А он промолчал.
Будь он из другой газеты — если можно предположить, что я бы нарушила все неписаные законы и обратилась бы за помощью в другую газету, — это было бы не страшно. Но он работал здесь, и мы знакомы были уже пять лет примерно-а значит, он был обязан намекнуть.
— Тут с людьми одними общалась насчет Улитина, серьезными людьми. Так один уверяет, что Улитин тебе деньги заплатил за то, чтоб ты в его дела не лез.
А другой говорит, что запугали тебя. Вот ты мне скажи — кому верить?
Женька этого не ждал, и на лице по-прежнему была улыбка — становящаяся все более жалкой, неровно сминающаяся, сползающая неуклюже. Как у обиженного злыми детьми циркового клоуна.
— Да говори, говори — свои же люди! — Я подмигнула ему, хотя знала, что лицо мое остается холодным. Потому что никакого понимания и сочувствия я испытывать не хотела, и хотя склонна была к всепрощению, с возрастом особенно склонна, сейчас пыталась внушить себе, что из-за него могла обзавестись массой проблем. А он, вместо того чтобы шепнуть «мины», спокойно пропустил меня на минное поле. — Чего стесняться?
Кажется, он понял наконец, о чем я, осознал отчетливо — и кажется, еще осознал, что, поведи он себя не правильно сейчас, скажи мне, что все это ерунда, пошли меня подальше, это кончится для него еще хуже. Потому что я здесь старожил, и авторитет у меня повыше, чем у него, и — особенно если ему известно о моей некогда имевшей место связи с шефом, что, наверное, известно всем, такие легенды из уст в уста передаются — понимает, что, обратись я к главному, он поверит мне, а не ему. Тем более если вспомнить, что первый зам главного — моя, можно сказать, подруга, а просто зам — бывший начальник и любовник.
Я не собиралась ни к кому идти, не мое это — но он этого не знал. И потому сейчас нервно поправлял волосы и прокашливался, стараясь не смотреть мне в глаза.
— Так кому верить, Жень? — К нему могли войти, а я, как опытный следователь, не хотела, чтобы он вышел из той кондиции, в которую я его привела. — Не стесняйся — я слушаю…
