– Ты только что сам переплыл океан, – сказала Катя. – Письмо от тебя будет весьма кстати. Мы уже все ей написали, но Эрика говорит, что бедняжка не может спать и все время плачет.
– И я бы плакал, – сказал Голо. – Оказаться на судне, потопленном торпедой! Непостижимо.
Перед ужином Голо зашел в кабинет Томаса.
– Америка собирается вступать в войну? – спросил он.
– Здесь есть стойкое предубеждение против войны, – ответил Томас. – Возможно, бомбежки Лондона это изменят, но я не уверен.
– Они обязаны вступить в войну. Ты уже заявил о своей позиции?
Томас смотрел на сына в недоумении.
– Неужели ты снова решил промолчать? – спросил Голо.
– Я выжидаю.
Томас хотел было сказать, что, прежде чем критиковать правительство, он хотел убедиться, что Голо и Генрих благополучно пересекли океан, но Голо следовало бы и самому это понимать.
– Почему никто не упоминает о Клаусе?
– Он в Нью-Йорке.
– Почему он нас не встретил?
– Он не дает о себе знать. Переезжает из отеля в отель. Твоя мать пыталась его разыскать, но не преуспела.
Томас успел забыть, как близки были Михаэль, которому исполнилось двадцать два, и Голо, на десять лет старше брата. Стоило Голо ступить на порог, эти двое уединились, не обращая внимания на остальных. Когда к ним присоединилась Грет, Голо обнял невестку и с удовлетворением и гордостью принялся разглядывать племянника. Он спросил, можно ли ему подержать малыша Фридо, и, взяв его на руки, начал раскачивать взад-вперед.
Когда малыш заснул в другой комнате, Томас заметил, что за ужином Голо пытается разговорить Грет, чтобы она не чувствовала себя обделенной вниманием. Какой он тактичный, подумал Томас, его послушный сын, который приглядывал за Моникой, когда ее мать жила в санатории, отец писал книгу и думал только о войне, а Эрика с Клаусом, по обыкновению, занимались только собой.
– Лучшее, что есть в Принстоне, – сказал Михаэль, – это доступ в библиотеку, который имеет наш отец. Он может взять любое количество книг. Здесь очень хорошее немецкое собрание.
Катя уговорила Михаэля и Грет сходить в ресторан, а она присмотрит за Фридо. Она запретила Голо вынимать малыша из кроватки.
– Как же я с ним познакомлюсь, если не подержу на руках?
– Твой отец любит сидеть и просто смотреть на него. Он все время так делает, когда нам удается выпроводить из комнаты Михаэля и Грет.
– Должно быть, бедное дитя сильно пугается, – сказал Голо.
– В отличие от других членов семьи, – заметил Томас, – Фридо у нас добрая душа.
– Поэтому мне и хочется его потискать, – сказал Голо. Он склонился над кроваткой и прошептал: – Я твой дядя, который спасся от нацистов.
– Не произноси этого слова перед ребенком! – воскликнула Катя.
– Я твой дядя, который вернулся в лоно семьи.
Прежде чем распаковать пластинки, Томас дождался, пока Михаэль с Грет вернутся в Нью-Йорк. Шёнберг взволновал его даже больше, чем когда Михаэль исполнял его адажио на альте. Ему захотелось посмотреть партитуру, чтобы понять, как это сделано технически. Обычно, когда он покупал что-нибудь новое, Катя оставалась послушать, но в этот раз, постояв несколько секунд в дверях, она вернулась на кухню.
Стояли дождливые дни, поэтому никто не высовывал носа из дому. Вместо того чтобы оставаться в своей комнате, Нелли искала, с кем бы поговорить. Томаса забавляло, как умело Катя избегает ситуаций, когда ей пришлось бы остаться с ней наедине. Сам Томас, заслышав стук Неллиных каблучков, старался затаиться в кабинете. Катя предупредила Нелли, чтобы она ни в коем случае туда не заглядывала. А после того как несколько раз Нелли перехватывала Голо и принималась листать книги, которыми он обложился, Голо вместе с книгами переместился на чердак.
Некоторое время спустя они заметили, что Нелли переключилась на слуг.
Когда позвонил Франц Верфель, Томас пригласил его с Альмой на обед. Известие о том, что приглашение принято, заставило Генриха, Нелли и Голо испустить стон.
– Вот и конец мирной жизни, – заметил Голо.
– Надеюсь, мы все будем вести себя прилично, – сказала Катя.
Альма была в белом с ниткой дорогого жемчуга на шее. Верфель следовал за ней. Он взглянул на Томаса с видом человека, который ждет не дождется, когда его депортируют.
Альма начала говорить, не успев сесть за стол.
– В Нью-Йорке нас рвут на части. Вечер за вечером. Ужин за ужином. Прием за приемом. Вы понимаете, в Вене я была знаменитостью из-за мужа, а здесь люди знакомы с моими собственными сочинениями, особенно песнями. Не все, разумеется, только избранные. Люди толпами стекаются к нам в отель. Пудинг уже выдохся.
Альма показала на Верфеля.
Когда подали напитки, она встала.
– А теперь я хочу увидеть ваш кабинет, – сказала она Томасу. – Люблю бывать в местах, где работают мои мужчины.
Когда Томас проходил мимо Кати, она закатила глаза, давая ему понять, что впечатлена его спутницей.
– О, это великолепно, – заявила Альма в кабинете. – И дверь выглядит прочной. В Америке двери делают из дешевого дерева. А с этой Нелли вам нужны крепкие двери.
Томасу захотелось сменить тему.
