Большая часть шкафчиков была закрыта — видимо, он не первый студент, кому пришла в голову подобная мысль, – но ему удалось наполнить свои карманы мукой, серебряной вилкой и прорастающими зубчиками чеснока, которые могут на что-нибудь сгодиться, пусть и непонятно, на что. Он спустился вниз.
Элис поджидала его на лестничной площадке между этажами.
— Мне нужно кое-что у тебя спросить, — еѐ голос был полон решительности. — Ты влюблѐн в меня? Ничего такого, если нет, просто мне хотелось бы знать.
Она почти договорила, но не смогла произнести последнюю фразу в полный голос, вместо этого прошептав еѐ.
Он не посмел даже взглянуть ей в глаза с того самого дня, как они вместе были лисами. По меньшей мере, три недели. Сейчас же они стояли на гладком прохладном каменном полу, в жалком человеческом обличье. Как мог кто-то, кто не мыл и не стриг волосы вот уже пять месяцев, быть таким прекрасным?
— Я не знаю, — сказал он. Его голос был грубым из-за нечастого применения. Слова ужасали больше, чем любое заклинание, когда-либо им сотворѐнное. — В смысле, ты думала, что я знаю, но нет. Я правда без понятия.
Он попытался звучать легко и непринуждѐнно, но ощущал тяжесть во всем теле. Пол стремительно ускорял своѐ движение с ними обоими, стоящими на нем. В этот момент, когда требовалось призвать его здравомыслие, он не имел ни малейшего представления о том, лгал он или же говорил правду. За всѐ то время, что он обучался здесь, всѐ, что он выучил, почему же он не смог узнать одной-единственной вещи? Он подводил их обоих, себя и Элис.
— Всѐ хорошо, — сказала она, слегка улыбаясь и говоря таким натянутым голосом, что у Квентина сердце сжалось в груди.
— Я так не думала. Просто интересно было узнать, соврѐшь ты или нет.
Он растерялся.
— Предполагалось, что я совру?
— Всѐ хорошо, Квентин. Это было приятно. Я имею в виду секс. Ты ведь понимаешь, что это нормально, делать иногда приятные вещи, так ведь?
Она спасла его от необходимости отвечать, встав на носочки и нежно поцеловав его в губы. Еѐ губы были сухими и потрескавшимися, но кончик еѐ языка был нежным и тѐплым. Такое чувство, что это была последняя тѐплая вещь в целом мире.
— Постарайся не умереть, — сказала она.
Она погладила его по косматой щеке и испарилась внизу лестницы впереди него в предрассветных сумерках.
После суровых испытаний тест казался пустяком. Всех выпустили на снежный покров по отдельности, чтобы избежать совместной работы. Маяковский заставил Квентина первым раздеться — распрощаться с мукой и чесноком, а также изогнутой серебряной вилкой — и пройтись голым вне зоны действия защитных заклинаний, которые сохраняли температуру терпимой в Южном Брейкбиллс. Как только он прошѐл сквозь невидимый периметр, холод ударил ему в голову, и это было просто невероятно. Тело Квентина сжалось и сморщилось. Казалось, будто его бросили в горящий керосин. Воздух обжигал его лѐгкие. Он наклонился, зажав руки под мышками.
– Счастливого пути, — сказал Маяковский. Он бросил Квентину мешок, наполненный чем-то серым и сальным. Бараний жир. — Бог с вами.
Всѐ равно. Квентин знал, что у него есть лишь несколько секунд перед тем, как его пальцы оцепенеют так, что он не сможет наложить заклинания. Он разорвал мешок, сунул руки внутрь и, запинаясь, произнѐс заклятие Окутывающего Тепла Чхартишвили. После этого стало легче. Он стал накладывать остальные заклинания по очереди: защита от ветра и солнца, скорость, сильные ноги, уплотнѐнные ступни. Он произнѐс навигационное заклинание, и большой, светлый, золотой путевой компас, который мог видеть только он, появился в небе у него над головой.
В теории Квентин знал эти заклинания, но он никогда не испытывал их все вместе в полной мере. Он чувствовал себя супергероем. Он чувствовал себя бионическим. Он был в игре.
Он повернулся лицом к букве «Ю» на компасе и быстро побежал в сторону горизонта, кружась вокруг здания, которое только что покинул; его босые ноги бесшумно шуршали по
высохшей пыли. Из-за силовых заклинаний его бѐдра местами чувствовали себя словно пневматические пистоны. Его икры были похожи на стальные пружины грузовика. Его ступни были такими же жѐсткими и оцепенелыми, как кевларовые тормозные колодки.
После он не помнил практически ничего из следующей недели. Случай казался действительно клиническим. Оставив только свою техническую сущность, появилась проблема управления ресурсами, взращивания, охраны, и раздувания маленького мерцающего огонька жизни и сознания внутри его тела, в то время как вся Антарктида пыталась избавиться от тепла, сахара и воды, которые поддерживали в нѐм жизнь.
