Глаза лиса это не то, чем можно было похвастаться, но его нос был невероятным. Новый нос Квентина был долбаным сенсорным шедевром. Даже в середине драки он мог узнать сокурсников, просто понюхав их мех. Всѐ сильнее Квентин начал ощущать один аромат больше, чем другие. Это был резкий, едкий, с привкусом мускуса, что, вероятнее всего, ощущалось бы как кошачья моча для человека, но для лиса это было как наркотик. Он улавливал его нотки в драке каждые несколько минут, и каждый раз это отвлекало его внимание и не давало ему покоя
Что-то произошло в игре. Сплочѐнность угасла. Квентин ещѐ продолжал играть, но всѐ меньше и меньше его собратьев
принимали в этом участие. Элиот убежал в сторону полосы снежных дюн. Стая сократилась до десяти, затем – до восьми.
«Куда они запропастились?» — пролаял мозг Квентина. И что это, чѐрт возьми, за нереально приятный запах, на который он продолжает натыкаться? Вон ещѐ раз! На этот раз он учуял источник запаха, уткнулся своей принюхивающейся мордой в еѐ мех, потому что, конечно, он осознавал остатками своего сознания, что учуял он Элис.
Это было совершенно против правил, но нарушать правила оказалось так же весело, как и следовать им. Как только он не понимал этого прежде? Остальные играли всѐ более и более дико
— они даже не пытались претендовать на этот кусок льда — и игра разбилась на мелкие группы дерущихся лис; Квентин дрался с Элис. Лисьи гормоны и инстинкты взяли верх над тем способом драки, который остался от его рационального человеческого разума.
Он сцепил зубы на густом мехе еѐ шеи. Это, казалось, не причинило ей особого вреда, или, по крайней мере, не сильно, чтобы было легко отличить от удовольствия. Творилось что-то невообразимое, но крайне необходимое, и не было никакого способа остановить это… или, возможно, был, но зачем? Остановка была одним из тех бессмысленных, разрушающих жизнь человека импульсов, к которым его весѐлый мозг лиса не испытывал ничего, кроме презрения.
Он заметил мимолѐтный взгляд тѐмных, диких, лисьих глаз Элис, вращающихся в ужасе, а затем прикрывающихся от удовольствия. Их крошечные быстрые вдохи белой дымкой смешивались в воздухе и исчезали. Еѐ белый мех был жѐстким, но в то же время гладким, и она немного ворчливо тявкала каждый раз, когда он погружался всѐ глубже внутрь неѐ. Он и не думал останавливаться.
Снег под ними растаял. Все было раскалено настолько, будто они были на ложе из углей. Они были в огне, и позволили ему поглотить их.
Для стороннего наблюдателя завтрак на следующий день не выделялся чем-то особенным. На всех была натянута их свободная, белоснежная форма Южного Брейкбиллса, они молча и не глядя друг на друга ели то, что было поставлено перед ними. Но Квентин чувствовал, будто он идѐт по Луне. Гигантские замедленные шаги,
звенящая тишина, всѐ вокруг него в вакууме, на него смотрят все вокруг. Он не смел взглянуть на кого-то ещѐ, тем более на Элис.
Она сидела по ту сторону стола, за три человека от него, которые, бесстрастные и невозмутимые, спокойно сосредоточились на своей овсянке. Он в жизни не мог предположить, о чѐм она думает. Хотя он знал, что на уме у всех остальных. Он был уверен, что все они знали, что произошло. Они были прямо на открытом воздухе, ради Бога. Или они все делали то же самое? Неужели все разбились на пары? Его лицу стало жарко. Он даже не знал, была ли она девственницей. Но, если бы она и была, то не факт, что она ей осталась.
Все было бы гораздо проще, если бы он хотя бы понял, что это значит, но он не сумел. Может быть, он влюблѐн в Элис? Он попытался сравнить то, что он чувствовал к ней, с чувствами к Джулии, но эти чувства были совершенно разными. Ситуация просто вышла из-под контроля, вот и всѐ. Это были не они, это были тела тех животных. Никто не должен был воспринимать это слишком серьѐзно.
Маяковский восседал во главе стола с самоуверенной улыбкой. «Он знал, что это случится», — рассерженно думал Квентин, вонзая вилку в сырную мамалыгу. Толпа подростков, запертая в Крепости Одиночества на два месяца, а позже застрявшая в облике похотливых животных. Конечно же, мы буквально были готовы сойти с ума.
Какое бы извращѐнное удовольствие Маяковский ни получал от того, что происходило, в течение следующей недели стало очевидно, что это также касалось их организации, так как Квентин вновь переключил свое внимание на изучение магии и с точностью лазера отчаянно старался не встречаться с кем-либо взглядами, или же думать о вещах, которые были на самом деле важны, например, что он чувствует по отношению к Элис, и у кого был секс с ней на льду – у него или у лиса. Он вернулся к скучной работе, прокладывая свой путь через многочисленные Обстоятельства и Исключения, и кучу мнемонических правил, предназначенных для того, чтобы заставить его запечатлеть тысячи тривиальных частиц информации в мягкой ткани его уже перегруженного мозга.
