По улицам один за другим сновали кабриолеты и тильбюри[111] с кучером и лакеем на запятках, одетыми в костюмы цветов экипажа. Перед входными дверями в модные магазины дежурили портье в куртках, расшитых галунами. Едва экипаж с клиенткой останавливался у входа, портье бросались встречать прибывшую даму. Денди, забавы ради, целыми днями слонялись возле модных салонов и наблюдали за дамами, узнавая их по цветам экипажей и кучерских ливрей: вот кабриолет принцессы Меттерних[112], вот выезд известной куртизанки Пайвы[113]…
Улица де ля Пэ ожила. Коммерсанты мира моды оспаривали друг у друга право иметь здесь свои магазины. В каждом доме то и дело открывался какой-нибудь новый престижный салон. Здесь – известный ювелир, там – модистка, обувщик, парфюмер и, самое главное, кутюрье, а за ними – еще кутюрье, которые мечтали поймать свою удачу, расположившись в тени диктатора моды.
Ворт утверждал, что кринолин ввела в моду императрица Евгения, желавшая скрыть свою беременность (родила наследника престола в 1856 году). Английская королева Виктория, находившаяся в том же положении и в то же время, тотчас же подхватила идею, оказавшуюся провидческой.
Довольно дерзкое заявление – кринолин уже около 1845 года заявил о себе.
Возник он как своеобразный политический протест, как форма нового рококо – стремление напомнить о платьях с фижмами, носившихся при старом режиме. Возвращение этой моды при Второй империи имело совершенно другую цель: создать некую иллюзию, пышностью и великолепием замаскировать отсутствие подлинного стиля, а кроме того, выставить напоказ претенциозное богатство нового общества, чье тщеславие проявлялось во всем, в том числе во внешнем и внутреннем убранстве массивных домов, перенасыщенных декором и заставленных чуть не до потолка всевозможными безделушками.
Много уже написано о платьях с панье[114], которые носили в XVIII веке, и об их возрождении в виде кринолинов. В наши дни в англосаксонских странах появилось новое увлечение подвергать моду психоанализу. Английский специалист по истории костюма Джеймс Лэйвер увидел в кринолине «инструмент соблазнения»: по его мнению, женщина в таком платье имеет неприступный вид, что делает ее еще более желанной.
Сохранилось описание самого Ворта одного из его платьев: «Однажды мне случилось создать платье, на которое ушло семь метров шелковой ткани. Это была гладкая тафта трех цветов пурпурной гаммы – от насыщенно-лилового оттенка до бледно-фиолетового. Полностью законченное платье походило на огромный букет фиалок».
Но это еще не все! Чтобы кринолин приобрел и сохранял колоколообразную форму, сколько нижних юбок нужно накрахмалить и натянуть на китовый ус! И как всегда – воланы, воланы… Еще со времен работы Ворта в
Извечное противоречие женской натуры: на самом пике увлечения кринолинами те же дамы, выезжая на морские курорты, надевали такие купальные костюмы, которые в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, сочли бы непристойными. Этот костюм состоял из трико, едва достигавшего колен, плотно прилегающего к телу, лифа и платка, повязанного вокруг головы. Газетный репортер по фамилии Дьепп писал: «Складывалось впечатление, что их ножки осознали: они сбросили наконец ярмо кринолина».
Однако постепенно кринолины стали приобретать разумные формы. Этот факт констатировал редактор журнала
В том же году прошел слух, что императрица отказалась от кринолинов. И уже королева Виктория в Англии, императрица Елизавета[115] в Вене готовились сделать то же самое, но несколько дней спустя узнали, что великий Ворт объявил о своей верности кринолину. Кринолин не умер! Да здравствует кринолин!
