Вот это было верно. Сколько помнила ее Малта, Нана была крупной, сильной — и совершенно неумолимой. Она схватила ее за руку и потащила из комнаты. Малта пошла не сопротивляясь — не потому, что ее сломили, а просто чтобы сохранить остатки достоинства. Она вытерпела, пока Нана раздевала ее, и сама забралась в горячую ванну, которую Нана ей приготовила. Она вообще этой противной властной няньке не сказала ни слова — хотя та беспрерывно зундела у нее над ухом, вновь и вновь повторяя, как ей, Малте, надо бы постыдиться.
«А мне совсем даже и не стыдно! Ну вот нисколечко! — упрямо твердила про себя Малта. — И ничуть я вас не боюсь! Вот вернется папа, придется тебе, мамочка, и тебе, бабушка, ему отвечать за все, что вы тут со мной сделали!»
Мечты о страшной мести согревали душу и помогали терпеть. И еще… воспоминание о взгляде Сервина Трелла и о той сладостной дрожи, которую она при этом ощутила. Сервин, по крайней мере, отныне знал, что она больше уже не дитя!
— Сильно болит?
— А ты можешь чувствовать боль?
— Ну, не так, как вы, люди, но…
— Тогда зачем спрашиваешь? Что бы я ни ответил, для тебя это все равно будет лишено смысла.
Последовало долгое молчание… Проказница сложила руки под грудью и смотрела прямо перед собой, пытаясь справиться с нарастающим отчаянием и горем. Их с Уинтроу отношения не улучшались. Со времени злополучной стоянки в Крессе он затаил обиду и с каждым днем все более отдалялся и отгораживался от нее. Общение, предназначенное доставлять радость им обоим, становилось пыткой.
Северный ветер подгонял судно на юг, в теплые края. Погода стояла отменная… но больше ничего хорошего в жизни не наблюдалось. Команда ополчилась на Уинтроу — а стало быть, и на нее. Проказница прислушивалась к разговорам матросов и в общих чертах представляла себе, что случилось на берегу. Знала она и то, что Уинтроу был по-прежнему убежден: он поступил правильно. И мудрость трех поколений Вестритов, накопленная в ее памяти, говорила Проказнице, что дедушка Уинтроу наверняка согласился бы с внуком… А он, глупенький, расстраивался из-за таких мелочей, как осуждение команды, дружно провозгласившей его трусом. Из-за того, что отец, похоже, разделял мнение матросов…
И она, душа корабля, расстраивалась вместе с ним и была очень несчастна.
Но Проказница видела и то, что Уинтроу вовсе не сдался. По ее мнению, силы духа ему было не занимать. Презираемый своими товарищами, приговоренный к жизни, столь отличной от всего, что он любил — он по-прежнему продолжал старательно работать и упорно учиться. Он мчался исполнять любой приказ с не меньшим проворством, чем любой из них, и с достоинством принимал на себя полновесную долю тяжелой мужской работы. Ныне Уинтроу обладал сноровкой очень хорошего юнги — и быстро приближался к тому, чтобы стать отменным матросом. Его ум не оставался бездеятельным: Проказница наблюдала, как он сравнивал постановку парусов под командованием отца — с тем, что получалось, если начальствовал Гентри, старпом. Рвение Уинтроу частично объяснялось «голодом» разума, привычного к освоению наук. У него отняли любимые книги и свитки — что ж, он принялся постигать премудрость ветра и волн. И он принял необходимость физического труда, коим изобиловала корабельная жизнь, так же, как когда-то — послушническую работу в монастырском саду.
«Какой бы работой ни заниматься, твоя первейшая обязанность — делать ее хорошо!»
Но Проказнице было известно и еще об одной побудительной причине, подвигавшей Уинтроу на усердное изучение морского дела. Он пытался делом доказать презиравшей его команде, что был способен при необходимости отважно идти на риск и вовсе не гнушался матросской работы. Кровь Вестритов мощно говорила в нем: сколько бы ни косились на него такие, как Торк, он гнуть шею не собирался и голову держал высоко. И вовсе не был намерен просить прощения за случившееся в Крессе…
Вот только приходилось ему под осуждающими взглядами матросов очень уж нелегко. И он очень страдал.
А потом случилось несчастье…
