Пока они разговаривали, гоблин выбрался из угла и двинулся по направлению к людям. Он был невысок ростом — где-то по пояс взрослому человеку; в его облике прежде всего бросались в глаза огромные, заостренные кверху уши и лукавое выражение лица. В одежде он, по-видимому, предпочитал коричневые тона; по крайней мере, именно такого цвета были и куртка, и штаны, плотно облегавшие его нош, которые сильно смахивали на паучьи лапы, и колпак, утративший от старости всякое подобие первоначальной формы, и даже башмаки с причудливо загнутыми носками.
— Теперь тут можно жить,— заявил Шнырки, обращаясь к Эндрю.— Теперь тут не так воняет святостью, а то прямо деваться было некуда. Верно, придется поблагодарить грифона. Нет лучшего средства против святости, чём грифоний помет.
— Ты снова дерзишь! — процедил Эндрю.
— Пожалуйста,— фыркнул гоблин,— могу и уйти. Всего хорошего. Вот и проявляй добрососедские чувства...
— Минуточку,— вмешался Данкен.— Будь снисходителен, пропусти слова отшельника мимо ушей. Он слегка погорячился — должно быть, оттого, что у него не все получается так, как следовало бы.
— Вы так думаете? — осведомился Шнырки, покосившись на Данкена.
— Мне кажется, такое вполне возможно,— ответил Данкен.— Сэр Эндрю рассказывал мне о своих тщетных попытках разглядеть что-либо в пламени свечи. Правда, по-моему, праведниками становятся несколько иначе, но я могу ошибаться.
— А вы, похоже, будете потолковей, чем тот ссохшийся тип,— одобрительно заметил Шнырки.— Если поручитесь честным словом, что не подпустите его ко мне и заставите держать рот на замке, я исполню то, зачем пришел.
— Обещаю приложить все усилия,— сказал Данкен.— Так зачем же ты пришел?
— Мне подумалось, что я смогу помочь вам.
— Не слушайте его,— предостерег Эндрю,— Он вам так поможет, что потом хлопот не оберетесь.
— Прошу вас, не мешайте,— проговорил Данкен.— Что плохого в том, что я его выслушаю?
— Видите? — воскликнул Шнырки.— Каждый раз одно и то же. Он начисто лишен чувства приличия!
— Давайте не будем отвлекаться на прошлые обиды,— предложил Данкен.— Если у тебя есть новости, которыми ты готов поделиться, то мы внимательно слушаем. Сдается мне, новости нам необходимы. Кстати говоря, я надеюсь, ты сумеешь унять мое беспокойство.
— А что вас беспокоит?
— Тебе, вероятно, известно, что мы намерены углубиться в те земли, по которым сейчас рыщут Злыдни, то есть пересечь Пустошь.
— Да, это мне известно,— подтвердил Шнырки,— потому-то я и пришел к вам. Я могу показать вам лучшую из дорог и описать, чего следует опасаться.
— Вот истинный повод моих тревог. Чего ради ты собираешься помочь нам? На мой взгляд, Злыдни для вас — чуть ли не кровные родичи, не то что мы, люди.
— В чем-то вы правы,— признался Шнырки,— однако проницательным вас не назовешь. Быть может, причина в том, что вы знаете положение дел только понаслышке. Да, нам не за что любить людей. Мы — те, кого вы снисходительно называете Малым Народцем,— обитали здесь задолго до вашего появления. Затем явились вы, люди, вломились к нам без спросу, даже не потрудились узнать, будут ли вам рады. Вы не считали нас разумными существами, вы топтали наши права, относились к нам неучтиво, если не сказать презрительно. Вы вырубали священные рощи и оскверняли святыни, хотя мы стремились к тому, чтобы ужиться с вами, подладиться под ваш образ жизни. Вы явились к нам наглыми захватчиками, однако мы по-прежнему не таили на вас зла и рассчитывали, что сможем договориться к взаимной выгоде, на пользу тем и другим. Но вы не желали опускаться до разговоров с нами. Вы шли напролом, сгоняли нас с насиженных мест, вынуждали прятаться, и в конце концов мы озлобились; но в жестокости и склонности к насилию нам с вами не тягаться, и потому мы не столько сражались, сколько убегали. Я мог бы еще долго перечислять наши унижения, но вы, досточтимый сэр, все и так поняли.
— Я признаю справедливость твоих слов,— отозвался Данкен.— Естественно, у меня найдется что возразить, тем не менее с фактами, как говорится, не спорят. Однако ты лишний раз убедил нас в правильности наших подозрений. Если вы испытываете к людям ненависть, откуда вдруг взялось желание помочь? И как мы можем верить в искренность ваших стремлений?
