— Подождем до вечера,— сказал демон.— Солнце скоро сядет. Тогда пойдем дальше. Совсем темно тут не бывает.
Данкен подошел к Конраду, который ссутулившись сидел на камне, прижимая к груди покалеченную руку.
— Дай я посмотрю,— проговорил юноша.
— Больно,— пожаловался Конрад.— Замучила, проклятая, но кость, сдается мне, не пострадала. Я могу шевелить пальцами, только очень уж болит, окаянная. Ка-кой-то мерзавец заехал дубинкой чуть ли не по плечу.
Его рука распухла до такой степени, что напоминала толщиной ствол дерева. От плеча к локтю пролегла алая, начинавшая понемногу багроветь полоса. Данкен легонько сжал ладонь приятеля. Тот вздрогнул и скривился от боли.
— Полегче,—пробормотал он.
Данкен ощупал локоть.
— Тебе повезло,— сказал юноша.— Кость и впрямь цела.
— Надо наложить повязку,— посоветовала Диана.— Так будет лучше.— Она достала из кармана куртки свернутое в узелок платье,— Раз нет ничего другого, воспользуемся этим.
— Зачем? — простонал Конрад.— Если дома узнают...
— Ерунда,— перебила Диана.— Ну-ка сиди смирно.
Данкен положил рядом с Конрадом его дубинку:
— Держи.
— Спасибо, милорд,— поблагодарил раненый,— Мне гак не хотелось бросать ее! Помните, сколько я с ней возился?
Диана умело сложила платье так, что получилось некое подобие бинта, обвязала им руку Конрада и затянула на плече пострадавшего.
— Вот так,— усмехнулась она.— Пожалуй, вышло немного неуклюже, но ты уж потерпи. Сам понимаешь, это мое единственное платье. Разрывать я его не могу — вдруг пригодится?
— Все, верно, проголодались,— заключил Конрад, довольно ухмыльнувшись.— Красотка, должно быть, рядом с Дэниелом. Надо снять с нее поклажу. В одном из мешков — наши припасы.
— Мы не можем развести костер,— напомнил Данкен.
— Значит, будем грызть так,— отозвался Конрад.— Хвороста все равно ведь нет. Кругом одни камни.
Ближе к вечеру Данкен с Дианой уселись на валун у кромки воды. Какое-то время они молчали, потом Диана сказала:
— Данкен, тот меч, который подарил мне Шнырки...
— Что с ним такое?
— Ничего. Но как-то...
— Ты просто к нему не привыкла.
— Нет, дело не в том. Понимаешь... Мне как будто кто-то помогает. Мне кажется, в меня вселился некий дух, который водит моей рукой. Не то чтобы я не справляюсь с клинком, но...
— У тебя разыгралось воображение.
— Не думаю,— покачала головой Диана.— Говорят, что в старину был меч, который кинули в озеро...
— Хватит,— перебил Данкен,— Перестань изводить себя всякими глупостями.
— Данкен, мне страшно.
— Все в порядке,— сказал юноша, привлекая Диану к себе.— Все в полном порядке.
Он чувствовал себя так, словно шел не по настоящему болоту, а по нарисованному кистью живописца. Ему постоянно приходили на память картины, что висели на стенах одной из гостиных Стэндиш-Хауса, — голубые пастельные пейзажи, написанные так давно и столь долго хранившиеся в неком укромном уголке, что никто уже не мог сказать, как звали художника. Все они были выполнены в голубых тонах; с голубизной соперничал разве что бледно-желтый цвет луны, свет которой пробивался сквозь завесу облаков. Если смотреть на них издалека, пейзажи мнились чем-то вроде неизвестно с какой стати оправленных в рамы голубых пятен на стене. Однако при ближайшем рассмотрении проступали детали, и только тогда можно было в некоторой степени представить себе, что же стремился изобразить художник. Так вот, один из пейзажей удивительно походил на болото, каким оно было в этот час: почти бескрайняя водная гладь, лишь где-то в глубине, едва намеченная скупыми мазками, береговая линия, а в небе — призрачно-желтая луна.
Они шли по болоту несколько часов подряд, растянувшись цепочкой и чуть ли не наступая друг другу на пятки,— поворачивали там, где делали поворот идущие впереди, стараясь ненароком не оступиться и не упасть с подводного гребня, по которому их вел ковылявший впереди Царап.
В небе поблескивали звезды. Время от времени небосвод затягивали облака, однако это продолжалось, как правило,.недолго и по истечении какого-то срока ночные светила вновь начинали отражаться от гладкой, словно зеркало, поверхности воды.
Глаза путешественников привыкли к темноте; к тому же блики на воде давали достаточно света, и потому путникам чудилось, будто они пробираются через трясину не ночью,, а в сумерках, какие наступают в ту пору, когда вечерний полумрак перетекает в ночную тьму.
