— Откровенно говоря, я был бы очень обязан, если бы вы собрали вещички и отправились восвояси. Но, боюсь, убедить вас это сделать мне не удастся.
— Видишь ли,— сказал Харкорт,— не надо забывать про моего дядю. Я его очень люблю.
— Тогда поскорее отыщите его и уходите. И при этом, ради меня и ради себя самих, действуйте как можно осторожнее. У нас хватает забот и без вас. Старайтесь ни во что не впутываться. Держитесь подальше к югу от римской дороги. Не злоупотребляйте своим везением. И не задерживайтесь здесь.
— Именно таковы наши намерения,— заверил его Харкорт.— Задерживаться здесь мы не собираемся. Еще несколько дней — и мы или услышим что-нибудь о моем дяде, или нет. И в любом случае скоро покинем эти места.
— Ну что ж,— сказал великан,— похоже, мы поняли друг друга, и теперь мне пора. Ты, конечно, понимаешь, что этот мой визит ни в коей мере не свидетельствует о хорошем к вам отношении. Я делаю это исключительно ради собственной выгоды. Я хочу сохранить спокойствие в стране и не допустить поголовного истребления римлян — нам совершенно ни к чему, чтобы Империя навалилась на нас с тыла. Спасением своей шкуры вы обязаны чисто политическим соображениям.
— Я все это понимаю,— ответил Харкорт,— Надеюсь, что больше нам встретиться не придется, хотя было приятно побеседовать с тобой.
— Я тоже,— согласился великан.— И от всей души.
Он поднялся, демонстративно повернулся к ним спиной и начал вразвалку подниматься по склону. Все смотрели ему вслед, пока он не исчез из вида.
— Что все это значит? — спросил аббат.
— Толком не понимаю,— ответил Харкорт.— Зная Нечисть, мы всегда приписываем ей гнусные побуждения. Но в данном случае я наполовину склоняюсь к тому, чтобы отчасти ему поверить. Он уже стар и, наверное, пользуется кое-каким весом среди своих соплеменников. Он в трудном положении. У них слитком много забот на севере и на востоке, и новые заботы на юге им совершенно не нужны. Я, правда, не уверен, что, если они расправятся с римлянами, это причинит им какие-нибудь новые хлопоты. Видит Бог, легионы сейчас уже не те, какими были когда-то. Но кто может сказать, что предпримут римские политики? На мой взгляд, Брошенные Земли нужны Империи только как буфер между нею и варварами, но кто знает...
— Теперь мы знаем: Нечисти известно, что мы здесь,— сказал Шишковатый.— Наверное, они уже не первый день следят за нами. Нас всего четверо. Они бы давно нас перебили, если бы имели такое намерение и не боялись потерь.
— Они играют с нами, как с котятами,— сказала Иоланда.— Глумятся над нами. Как над этим стариком. Если бы они хотели нас убить, они бы пришли сюда и так и сделали. Наверное, они могли бы это сделать в любое время за последние три дня.
— Я думаю,— сказал аббат,— безопаснее всего было бы бросить все и бежать. Только мне что-то не хочется.
— Мне тоже,— согласился Харкорт,— Все мы должны бы перепугаться и поступить именно так, только мне почему-то не страшно. Я никогда не отличался благоразумием.
— Я тоже,— заявил Шишковатый.— По-моему, надо двигаться дальше.
— Интересно, что случилось с нашим стариком,— сказал Харкорт.— Он убежал со всех ног, как будто за ним гнались все дьяволы ада.
— Может быть, он еще чешет вовсю,— сказал Шишковатый.— На этот раз ему, глядишь, удастся улизнуть.
— Оуррк! — визгливо прокричал попугай.
— Мне кажется, нам не надо здесь задерживаться,— сказал аббат.— Нам нужно искать место, где провести ночь и где можно было бы в случае чего обороняться. Что нам делать с этой птицей? Вдруг ее хозяин решит не возвращаться?
— Давайте ее выпустим,— предложила Иоланда.— Нельзя же оставить ее в клетке, она умрет от голода.
С этими словами она направилась к мельнице и вскарабкалась наверх. Повозившись с клеткой, она отыскала шпенек, на который закрывалась дверца, и вытащила его. Попугай вылетел наружу, вспорхнул на верхнюю перекладину мельницы и забегал по ней взад и вперед, что-то бормоча про себя.
Иоланда слезла на землю.
— Как-нибудь выживет,— сказала она.— Он может питаться семенами и плодами.
— Оуррк! — прокричал попугай.
— А красивая птица,— заметил аббат.— Куда эффектнее, чем наши павлины.
Попугай поднялся в воздух и стрелой полетел к аббату. Тот попытался увернуться, но попугай уселся ему на плечо.
— Спасигосподьмоюдушу! — завопил он.— Спасигос-подьмоюдушу! Спасигосподьмоюдушу!
Харкорт усмехнулся и сказал:
— Я думал, он это говорит, только когда висит вниз головой.
— Он потрясен святостью нашего друга аббата,— сказал Шишковатый.
Аббат покосился на попугая. Тот игриво щелкнул клювом, едва не достав до его носа.
— А ты ему понравился, аббат,— сказала Иоланда. — Он понял, что ты тут единственный добрый человек.
— Девушка,— строго сказал аббат,— я буду тебе очень благодарен, если ты не станешь меня подначивать.
