Кир-Кор на секунду опешил.
— Чепуха!.. — проговорил он. — Мой мозг абсолютно свободен, эвархи, уверяю вас.
— Определенная часть мозга могла быть заблокирована специальным кодом запретительного характера, — отмахнулся хальфе.
— Хотите сказать, что в моем подсознании таится некая скрытая от меня самого информация?! Но зачем… кому понадобилось?..
— Тому, кто кодировал. И очень важно было бы определить сейчас настоящего автора этого действа…
— Урулок? Ампара?
— Икс? Игрек? Зет?.. — продолжил хальфе.
— Я вынужден прервать этот диспут из-за его очевиднейшей некорректности, — вмешался фундатор. — Успокойся, грагал, совершенно не обязательно инициировать себя нашими подсказками, которые, скорее всего, ровным счетом ничего не смогут тебе подсказать.
Кир-Кор обвел взглядом полукружье философов. Слабо улыбнулся в ответ на ободряющий кивок Драгана Данковича — старинного своего приятеля, эварха девидеры «Матица Световидов» Моравского экзархата. Всем своим видом этот худощавый, жилистый человек словно бы говорил: «Плохи дела, грагал, но держись. В любом случае можешь рассчитывать на мою поддержку».
— Уважаемый фундатор, уважаемые эвархи, — сказал Кир-Кор. — Ничего такого… особенного я в себе не чувствую. Разве что удручен вашим ко мне недоверием. Нет-нет, не надо возражать — прошу меня просто выслушать! Вашим недоверием я обязан Планару — действительно странному космофизическому объекту. Не скрою, этот объект сразу и сильно возбудил мое любопытство. И как теперь выясняется — не только мое. Когда вернусь восвояси, непременно займусь изучением его природных загадок. Природных, эвархи! Нек деус интерсит![6] Именно в этом, если угодно, суть моей точки зрения на Планар и оценка, если хотите, моего теперешнего психофизического и физиологического самоощущения. И дабы не повредить объективности зреющей в ваших умах оценки искренности стоящего перед вами грагала, я готов прямо здесь, сейчас, настроиться на ретроспективную пиктургию и показать вам наиболее существенные фрагменты моего ознакомления с Планаром. Если вас устраивает такого рода контрдовод — скажите, и я начинаю. — Кир-Кор сложил на груди руки и застыл в ожидании.
— Ультима рацио регис,[7] — сказал левитатор.
— Ультима рацио либертатис,[8] — ввел поправку Кир-Кор.
— Я ожидал от нашего гостя такого решения и боялся его, — сказал Ледогоров. — Конечно, посредством ретропиктургии можно устранить возникшую проблему, но… ценой огромного биоэнергетического напряжения. По сути дела, мы обрекаем грагала на исповедь методом спринтерских усилий на марафонской дистанции…
— Я опасаюсь того же! — с чувством произнес Джугаш-Улья Каганберья и даже подался вперед. — Тем более что этим путем можно устранить проблему, а можно и усугубить!..
— Ничего подобного, — сказал хальфе. — Путь трудный, но безусловно результативный.
— Лучший способ, — кивнув, поддержал коллегу эрил Гулиэвг. — В неторопливом словесном общении степень откровенности собеседника действительно не всегда поддается контролю. В ретроспективной пиктургии наоборот — все самые яркие, а значит, элитно-существенные впечатления скрыть невозможно.
— Все так, — проговорил региарх, — но метод безжалостен. Правильно дал понять нам фундатор, это потребует от грагала чрезмерных затрат психической энергии и биоэнергии вообще. Нас сейчас слишком много.
— Я готов, — повторил Кир-Кор.
— Нет! — громко сказал, почти выкрикнул, верховный пейсмейкер и решительно-быстрым движением вскинул ладонь. — Я против! Совесть не позволяет мне согласиться, чтобы ретропиктургическую исповедь грагала узурпировал нуклеус! О Планаре должны иметь полное представление все участники Большой Экседры!
— Затраты биоэнергии грагала возрастут, как минимум, втрое, — сказал Олег Владимирский-Люпусов. — Впрочем, здесь меня легко упрекнуть в преувеличенном оптимизме…
У Кир-Кора опустились руки. Он постоял, осмысливая новую ситуацию.
— Хорошо, — сказал он, — я согласен. Постараюсь показать Планар на Большой Экседре.
Заприметив реакцию Ледогорова (тот поморщился, провел ладонью по лицу), Кир-Кор понял, что совершил серьезную ошибку.
— Другое дело! — с удовлетворением сказал гроссмейстер, и сливоцветный глаз его омаслился. — Это совсем другое дело…
— Отговорите грагала, эвархи! — спохватившись, воскликнул философ, стоящий между снежнобородым ариархом и черным, как эбеновое дерево, унди-набой. Скрытый мешковиной торс философа венчала крупная, типично сократовская голова. Сократоголовый ткнул пальцем вверх и в гневном (это было заметно) порыве шагнул вперед, отшвырнув босой ступней мешавшую ему циновку.
«Какая экспрессия!» — восхитился Кир-Кор.
