Послушавшись доброго совета, я шагнул вперёд и приложил браслет к стальному листу окна. За ним тут же раздался неразборчивый шум. Пара мгновений — и лист поднялся, открывая за собой нишу в стене, в которой стоял тяжеленный стальной поднос с парой исходящих паром тарелок на нём и стаканом прозрачной жидкости.
Хмыкнув, я забрал поднос (лист тут же опустился) и пошёл к столу старшекурсников.
— Не против? — уточнил я, садясь рядом с ними.
— Мы уже уходим, — пожал плечами тот самый, который дал полезный совет. Низенький, пухленький, с огромными кругами под глазами, он сильно напоминал мне панду, которые водились в Поднебесной Империи. — Если надеялся вытянуть из нас побольше информации — зря. Да и не надо оно вам, сами быстро разберётесь. Часть вам преподаватели расскажут, часть опытным путем поймёте… в общем, нам большого интереса для вас лекции устраивать нет. Своих проблем по горло.
Мда. Я проводил глазами ушедших старшекурсников, машинально подметив, куда они поставили пустые подносы — в другие, менее заметные, окна на противоположной стороне зала. Не особо дружелюбные ребята.
— Что это такое? — Годунов уселся напротив и с явным недоумением начал рассматривать слегка недоваренную перловку. Еда у всех была идентичной — прозрачный куриный бульон с сиротливо бултыхающимся в нём варёным яйцом, тарелка пустой перловки и стакан обычной воды. Мягко говоря, не густо.
— Перловка, — пробурчал я, уже закончив с супом (если его можно было так назвать) и приступив к означенному блюду. — Тьфу, блин, хоть бы посолили.
Аррун, усевшийся сбоку — скамья опасно хрустнула под его весом, — возмущаться и не думал. Сидел и со спокойным лицом сметал всю еду со скоростью пылесоса. Вика тоже приступила к еде, но с лицом, полным великой скорби. Один Влад, осторожно попробовав каждое блюдо, скривился и отодвинул поднос.
— Как вы можете это есть?
— Нормально, — пробасил Аррун. — С голодухи в лесу и не такое сожрешь. Хм, интересно, а ещё порцию выдадут?
Не откладывая вопрос надолго, берендей встал и вновь подошел к окну выдачи. Стальной лист поднялся вновь. Аррун вернулся, поставил еще один поднос рядом с нами, и вновь отправился к окнам. На четвертый раз, наконец, угомонился и уселся в окружении тарелок и стаканов, продолжая ускоренно и методично опустошать одну тарелку за другой. Влад смотрел на него практически со священным ужасом. Да и Вика поглядывала искоса.
— А почему с голодухи и в лесу? — заинтересовался я. — У вас же и города есть, и производства всякие…
— Есть, конечно, — Аррун пододвинул к себе предпоследнюю тарелку. — Но каждый берендей обязан… ммм… чуять гармонию природы. Не знаю, как это перевести на ваш язык более точно. В общем, это один из важнейших способов держать в узде внутреннего зверя. Поэтому лет с шести нас то и дело заставляют неделями жить в лесу с минимальным присмотром, а лет с десяти — и вовсе без него. Еды, разумеется, с собой не дают, крутись как хочешь. Летом и осенью это просто, а вот зимой…
— Интересные у вас традиции, — тихо сказала Вика.
— Без них мы бы давно вымерли или стали изгоями, как волколаки, — спокойно ответил Аррун.
При последних словах я невольно вздрогнул.
И, кажется, от острого взгляда оборотня это не укрылось.
Седой, как лунь, но весьма импозантный старичок размашистым шагом буквально влетел в огромную аудиторию. Тёмно-красная рубашка с вышивкой на рукавах, брюки с подтяжками, длинные волосы, небрежно стянутые в хвост — даже сейчас он выглядел как тот ещё ловелас. А уж лет пятьдесят назад, поди, был записным сердцеедом…
Стоило ему появиться, как шепотки давно собравшихся первокурсников мгновенно смолкли. Добрых пять сотен человек разместились в огромном круглом зале — и ещё и место осталось. Десятки ступеней с партами, уходящие ввысь, образовывали подобие римского Колизея, но на задние ряды в итоге забрались считанные единицы — слишком далеко, и слишком интересно, о чем же будут сейчас вещать на первой лекции.
Лектор встал в центре и, внимательно оглядев всех нас, небрежно щёлкнул пальцем себя по горлу.
— Приветствую, первокурсники.
Я (да и не я один) дёрнулся от неожиданности — голос раздался словно прямо над моим ухом, хотя старик даже не пытался говорить громко.
