Провозглашая мир и братство всех людей, Вольтер, естественно, должен был относиться отрицательно ко всякой войне. Он считает ее преступлением, разбоем. Составляя похвальное слово офицерам, павшим в войне 1741 года, Вольтер пишет: "...с берегов По до берегов Дуная со всех сторон благословляют знамена, под которыми идут тысячи солдат,-- увлекаемых жаждою грабежа и разврата от своего домашнего очага. Это подонки человечества." Вот сходятся две враждебных армии. "Сначала пушки перебили тысяч по шести человек с каждой стороны, затем стрельба избавила лучший из миров от девяти или десяти тысяч портивших его негодяев. Когда тке BLcx убитых набралось до 30000 душ, то оба короля принялись служить в своих лагерях благодарственные мессы. Глупость человеческая так велика, что в большинстве случаев народы дерутся между собою по одному только приказу, сами не зная из-за чего и для чего. Дело идет о нескольких кучах грязи. И ни одного комка этой грязи не достанется ни одному из всех этих глупцов, которые убивают друг друга. Все дело в том, достанется ли эта грязь человеку, которого называют султаном, или другому, который, неизвестно почему, носит имя короля. Ни тот, ни другой никогда ни видел и, может быть, никогда не увидит того кусочка земли, из-за которой идет война." Но, проклиная войну, Вольтер, однако ж, считал ее неизбежным злом, которое можно регулировать и ослаблять, но нельзя уничтожить, и едко смеялся над утопичностью известного проекта Сен-Пьера17 о вечном мире. Международное право войны ему казалось также нелепостью. "Кодекс убийства кажется мне смешною фантазией; после этого остается только ожидать свода законов разбойников большой дороги!" (Laur., XI, 564-669; Ром. и пов., 117, 118, 136).
Само собою понятно, что Вольтер был противником политического деспотизма. Указывая постоянно на свободу Англии и Швейцарии, Вольтер укоряет французов за их рабство. Будучи врагом всякого насильственного переворота, веруя только в один мирный, постепенный прогресс человечества, Вольтер никогда не рекомендовал крайних мер для достижения свободы. Хотя он часто высказывает радость по поводу совершающегося в Европе великого переворота, хотя он с восторгом приветствует зарю будущей революции, но под последнею он всегда разумеет только одну мирную революцию умов, а не бунт, не восстание. И если бы он дожил до великого переворота 89-93 годов, то, нет сомнения, он проклял бы всех его лучших деятелей и отрекся бы от многих принципов, провозглашенных в эту знаменитую эпоху. Вольтер, подобно Гольбаху и многим другим своим современникам, надеялся только на одну революцию сверху. Вольтер жил в века "просвещенного деспотизма", когда Петры, Иосифы18, Фридрихи, Екатерины стояли во главе прогрессивного движения наций, когда около двадцати коронованных лиц и множество первостепенных сановников разных государств считались в числе его последователей. Не будучи радикалом, Вольтер, естественно, видел в "просвещенном деспотизме" лучшее средство для осуществления своих идей. Подобно большинству философов XVIII столетия, начиная с Лейбница, Вольтер ждал реформ и всевозможных благ от государей-законодателей, которые добровольно откажутся от феодального произвола и водворят законную свободу (Laur., XII, 111, XIII 474, 484, 518).
