Но судьбы человечества и родины, как никогда, занимают Вольтера гораздо больше, чем превратности и шероховатости собственной жизни. Он чувствует приближение революционных потрясений. Пророчески звучит это место из его письма герцогу де Шевелену еще от 2 апреля 1764 года: «Все, что происходит вокруг меня, бросает зерна революции, которая наступит неминуемо, но я вряд ли буду ее свидетелем. Французы всегда достигают своей цели поздно, но когда-нибудь они все-таки достигнут ее. Свет распространяется все больше и больше: вспышка произойдет при первом удобном случае, и тогда начнется страшная сумятица. Счастлив тот, кто молод, он еще увидит прекрасные вещи».
Это, может быть, самое прямое высказывание Вольтера, свидетельствующее о том, что в 60-х годах он не только предвидит революцию, но и мечтает о ней. Но оно не единично и не случайно. А вместе с тем настораживают слова «страшная сумятица», стоящие рядом с «прекрасными вещами», которые увидит тот, кто еще молод.
Действительно ли он хотел вооруженного восстания народа или скорее опасался его? Великой французской революции, до которой он не дожил, предшествовала одна Великая буржуазная революция — английская. Ее Вольтер изучал очень серьезно. И восторгался государственным, общественным, экономическим устройством Великобритании, плодом революции. Портативный «Философский словарь», где об этом очень много говорится, по сути дела, — продолжение в 1764 году «Философических писем» 1734-го. Но саму английскую революцию он с ужасом и содроганием называет «великим мятежом, когда царствовали холодное ожесточение и обдуманная кровожадность, когда меч был посредником в отношениях между людьми и эшафот ожидал побежденного».
Кромвель ужасает Вольтера «варварством» и «зверской дерзостью, которая все приносит в жертву своим взглядам», и в то же время привлекает силой характера, целеустремленностью.
Называя себя самого прежде умеренным, Вольтер уже в английских трагедиях 30-х годов выступил как тираноборец и, жалея Карла I как человека, признал справедливость приговора, ему вынесенного.
Особенно с тех пор, как он стал невенчанным королем в Ферне, Вольтер объективно содействовал подготовке общественной мысли Франции к Великой буржуазной революции 90-х годов.
Не он один ее предвидел. К середине XVIII века приближение революционной бури в обветшавшем королевстве было настолько очевидно, что ее неизбежность сознавали даже наиболее проницательные люди из верхов. Маркиз д’Аржансон уже в начале 50-х годов написал: «Нельзя побывать ни в одном доме, чтобы не услышать злословия по адресу короля и его правительства. Все сословия в равной мере недовольны. Все это горячий материал: возмущение может перейти в мятеж, а мятеж — в настоящую революцию».
И даже гораздо раньше проницательный клиент метра Аруэ, герцог Сен-Симон предупреждал о грозном приближении революционных потрясений беспечного Филиппа Орлеанского и его министров. Он адресовал регенту докладную записку о необходимости созыва Генеральных штатов и писал: «Штаты возвысят свой голос, возмущенные отказом, но не успокоенные и тем, что им будет даровано. А гордые завоеванием они снова соберутся своевольно, и тогда разгорится гибельная борьба, во время которой могут проникнуть порядки соседнего королевства» (то есть Великобритании. —
Обо всем этом не мог не знать и не думать Вольтер.
Подготавливая революцию, мечтая о ней и ее опасаясь, Вольтер и в Ферне не мог не возвращаться к мыслям о гражданских войнах во Франции, более кровопролитных и изобилующих преступлениями, чем в Англии. С его точки зрения, ни одна из них не имела своей целью сколько-нибудь разумную свободу… Он отнюдь не разделял отношения Жана Мелье к народным восстаниям. (Потому и не включил в свой сборник бунтовского начала «Завещания».)
Вместе с тем несравненно более прозорливый, чем это представляется многим исследователям, Вольтер предвидел не только неизбежность революции во Франции, но и ее противоречия и бедствия… Как истинный просветитель, объяснял их опасностями, грозящими революции, если у ее кормила окажутся полуобразованные люди.
И однако, недаром Людовик XVI, оказавшись в Бастилии в комнате с книгами Вольтера и Руссо, воскликнул: «Вот кто погубил монархию!» Иное дело, что Виктор Гюго несколько преувеличил, воскликнув в «93-м году» устами своего героя: «Если бы Вольтера и Руссо повесили, революции во Франции бы не произошло!» Тем не менее сама Великая французская революция признала обоих главными своими идейными предшественниками, выделив из всех просветителей. Это широко известно.
Вольтер, бесспорно, не был самым радикальным из передовых умов Франции XVIII столетия, которая задолго до штурма Бастилии знала идею революционного насилия, о чем свидетельствует и «Завещание» Мелье. Первое и второе сословия — духовенство и дворянство — страшились революции, искали путей, чтобы ее избежать. Народные массы решительно рвались к смелой ломке старого порядка и извещали об этом даже прокламациями на стенах Лувра.
