Вольтер полностью

Вольтер имел основания жаловаться и сейчас… Конечно, если знал. Далеко не все гости, несмотря на прекрасный прием, отзывались о хозяине хорошо. Мадам де Жанлис, французской романистке, «голос «фернейского патриараха» показался могильным и придавал его речи странную тональность, тем более что он имел обыкновение говорить громко, хотя и не был глухим. Когда разговор не шел о религии или его врагах, беседа Вольтера была естественна и — при его уме — весьма приятна. Но мне казалось, он не выносил мнений, которые, хотя бы в одном пункте, противоречили его собственным. Стоило только поспорить с ним, в его тоне появлялись колкость и пронзительность. Он, конечно, потерял многое из искусства светского обхождения, которым должен был обладать, и это естественно: с тех пор как он поселился в этих местах, к нему являлись только за тем, чтобы опьянять его похвалами. Даже короли никогда не были предметом столь чрезмерного поклонения…»

Зато примерно в то же время принц де Линь восхищался Вольтером: «Держась одного мнения со всеми и всех заставляя разделять свое мнение, вынуждая говорить и думать тех, кто был на это способен, оказывая помощь всем обездоленным, строя дома для бедняков, он был добрым в своем доме, добрым в своей деревне, добрым человеком и человеком великим в одно и то же время…»

Как всегда, и теперь огорчения чередуются с радостями, обиды и преследования с почестями, к которым Вольтер неизменно чувствителен.

В 1770 году он удостоился чести, какой редко удостаивались при жизни даже самые великие люди. Речь идет о предпринятой подписке на статую Вольтера, заказанную знаменитому тогда скульптору Пигалю. 23 июня из Ферне было отправлено письмо инициатору подписки, Сюзанне Неккер: «Мадам! Это Вам я обязан всем, это Вы успокоили конец моей жизни и утешили во всех волнениях, которые мне пришлось пережить за пятьдесят с лишним лет».

Конечно, статуя была делом не одной этой умной и по заслугам ценившей Вольтера женщины. Д’Аламбер примерно тогда же писал Фридриху II, что содружество философов и писателей решило организовать подписку на статую Вольтера. «Вы знаете, сир, что философы и писатели всех стран, особенно французы, издавна считают его своим прародителем и образцом… какой почет оказало бы Ваше августейшее величество, возглавив нас».

Статуя, кстати сказать, была уже готова, необходимая сумма собрана. Следовательно, д’Аламбер заботился лишь о проявлении уважения и расположения короля прусского к «патриарху». Сам Вольтер тоже придавал значение участию Фридриха в подписке. Причем его не столько интересовал коронованный друг сам по себе, сколько желание, чтобы подписка вопреки известному ему первоначальному проекту носила не национальный, а интернациональный характер. Король не только ответил согласием д’Аламберу, но известил об этом Вольтера письмом настолько лестным, что друзьям с трудом удалось уговорить последнего этого письма не публиковать. Фридрих еще и заказал на своей фарфоровой мануфактуре бюст обожаемого учителя и прислал его в Ферне с надписью «Immortel» («Бессмертный»).

Вольтер был также весьма польщен участием в подписке и короля датского, Христиана, и 5 декабря того же года писал его величеству, давая попутно урок управления государством: «Без сомнения, не было еще простого гражданина, которому воздвигли бы статую. Европа должна была бы воздвигать их королям, которые путешествуют, насаждая Просвещение, и подают примеры, рассчитывая их получать, не угнетают своих подданных, но делают их счастливыми и уничтожают варварство.

Я готов кончить мою карьеру тем, что Ваше величество ее начало…»

Вольтер был доволен и самой статуей, назвал Пигаля великим скульптором, благодарил его за услугу.

Сюзанна Неккер писала в Ферне, что весь свет одобрил монумент, но жаловалась на язвительность скульптора и трудности с установкой статуи. А еще больше была недовольна тем, что Пигаль захотел изобразить Вольтера голым. Оригинал статуи, рассказав об этой ее жалобе 18 марта 1771 года в письме д’Аламберу, просил, чтобы он и другие философы оценили его изображение… «Это — Вы, кому я обязан, это — Вы, кто подает мне надежду».

С прижизненным памятником Вольтеру были связаны еще и другие недоразумения и неприятности. Вопреки утверждению доктора Давида Фридриха Штрауса, что Жан-Жак Руссо тоже принял участие в подписке, против чего якобы Вольтер резко протестовал, из 75-го тома «Корреспонденции», так и озаглавленного — «Статуя Пигаля», явствует: противник оригинала скульптуры в подписке участвовать отказался. Вольтер был возмущен его отказом. Впрочем, при их отношениях этот поступок Руссо отнюдь не вызывает удивления.

Но недоразумения и неприятности пришли и ушли, а статуя осталась, хотя она и менее знаменита, чем работы Жана Гудона.

Однако ни самый великий скульптор, ни самый великий художник не могли воплотить Вольтера таким, каким он был, во всей его неповторимости. Мнения современников о его наружности, особенно в старости, не были особенно лестными, хотя встречались и исключения.