Хотя Вольтер и признается Ришелье в одном из писем 1775 года, что предпочел бы умереть у его ног в Париже или в его поместье, носящем имя хозяина, а не среди снегов Юры, «но нужно, чтобы каждый следовал своей судьбе». Своей судьбой он считает Ферне и делает все, чтобы этот «сад, им возделанный», не заглох после его смерти.
Вольтер в дурном настроении. Он узнал, что де Ла Ривьер был приглашен Екатериной II в Петербург для консультации. Французский посол императрицы указал ей на книгу этого физиократа «Естественный и существенный характер политического общества» как на шедевр и образец.
Чтобы дурное настроение прошло, «фернейский патриарх» отвечает на книгу книгой, пишет «Человека с сорока экю», дебютируя в новом жанре публицистического очерка. Он выходит годом позже книги де Ла Ривьера, в 1768 году.
Для этого Вольтеру пришлось серьезно заняться тем, чего он до сих пор не касался совсем, — политической экономией и тем, чего коснулся походя в маленькой повести «Жанно и Колен», — французской налоговой системой. Но то и другое понадобилось не только для научной полемики, теоретического опровержения учения физиократов. Исходя из принципа — производительным является один сельскохозяйственный труд, они требовали введения единого налога, который падал бы исключительно на земледельцев и взимался пропорционально получаемой теми продукции. Нет, в своей книге он прямо и решительно выступает в защиту труженика-бедняка, производящего то, без чего не может обойтись страна и так разоренная рядом перечисленных серьезнейших политических и экономических ошибок.
«Почему Франция, — спрашивает автор якобы от лица некоего старика, который постоянно пеняет на наше время и восхваляет старину, — теперь не так богата, как при Генрихе IV?» И тут же отвечает: «Потому что земля не так хорошо обрабатывается, потому что мало людей занимается сельским хозяйством. Чем объясняется явный недостаток рабочих рук в сельском хозяйстве? Тем, что вследствие отмены Нантского эдикта в стране образовалась огромная пустота, развелось видимо-невидимо монахинь и нищих, и каждый, кто только мог, бежал от тяжелого земледельческого труда, для которого бог нас создал и который мы сделали постыдным».
«Другой причиной нашей бедности, — объясняет старик, прозрачная маска Вольтера, — являются наши новые потребности». Не впервые автор издевается над мнимыми преимуществами открытия Америки. Но сейчас делает это, вооруженный точными экономическими данными: «Надо уплатить соседям четыре миллиона за один товар и пять или шесть за другой. Зато мы имеем возможность насыпать себе в нос вонючего порошка, привезенного из Америки. Кофе, чай, шоколад, кошениль, индиго и пряности обходятся нам в шестьдесят с лишним миллионов в год». И опять вспоминаются времена Генриха IV: Вольтер верен идеальному королю, так же как недовольству отменой его Нантского эдикта.
Называется еще и пятнадцатимиллионная рента, выплачиваемая иностранцам вследствие задолженности парижского городского управления, между тем как Генрих IV, вступив на престол, благоразумно уплатил долг всего в два миллиона… Огромные затраты на внешние войны…
«Вот некоторые причины нашей бедности. Мы прикрываем ее всякой мишурой и штучками модисток; мы бедны, но имеем вкус. У нас есть очень богатые банкиры, предприниматели, купцы… но население отнюдь не богато».
И вот на этом фоне — положение человека с сорока экю (ста двадцатью франками или ливрами) годового дохода. Ничтожность этой суммы подчеркивает авторское примечание к рассуждениям старика: подсчет мадам де Ментенон расходов своего брата и его жены за 1680 год, в Париже — сорок тысяч франков ежегодно, тогда как при Генрихе IV им было бы достаточно шести тысяч. (Со времен мадам расходы аристократов не уменьшились, но увеличились.)
Пародируя любимое выражение Ле Франка де Помпиньяна «Весь мир должен знать», Вольтер начинает первую главу «Разорение человека с сорока экю» так: «Я счастлив оповестить весь мир, что у меня есть земля, которая приносила бы мне сорок экю; если бы не налог».
После жалоб на то, что из-за прежних эдиктов совладельцем его земли являлась законодательная ц исполнительная власть, опирающаяся на божественное право (взято из книги де Ла Ривьера), и он должен был отдавать этой власти не меньше половины того, что имел, осеняя себя лишь крестным знамением перед огромными размерами ее желудка, бедняк горько сетует на еще увеличившееся налоговое бремя. Только искусство плести корзины, что знает месье генеральный контролер, позволило человеку с сорока экю платить двенадцать франков. «Как же я теперь смогу дать королю двадцать экю?»
