Это не значит, что «Заира» была лишена своей доли змеиного яда, опасного для старого порядка. Но жало автор спрятал глубже. И двору, и зрителям Комеди франсез французский вариант «Отелло» так понравился именно потому, что это был французский вариант. Автор и сам боялся грубости и решительного отступления от «правил» своего английского образца. На первый взгляд в «Заире» все соответствовало французской театральной традиции и действительно было с ней связано. Любовь занимала центральное место, не то что в «Смерти Цезаря», где не было даже женских ролей. И конфликт строился тоже «по правилам» — на противоречиях между чувством заглавной героини и ее долгом, семейным, патриотическим. Но сюда примешивался и долг религиозный: жало трагедии и было направлено против религиозной нетерпимости… Разрешение конфликта нельзя счесть строго классицистическим. И любовь Вольтер задумал показать не ту, что обычно преподносили на отечественной сцене. «Наконец-то я решился изобразить страсть, но совсем не галантную, не французскую. Мой герой нисколько не похож на молодого аббата, млеющего при виде своей возлюбленной за туалетом. Это самый страстный, самый гордый, самый нежный, самый ревнивый, самый жестокий и самый благородный из смертных», — писал автор другу поэту Формону 25 июня 1732 года.
В «Вруте» и «Смерти Цезаря» Вольтер стремится, следуя Шекспиру, возродить на французской сцене политику, гражданские страсти, забытые со времен Корнеля, и идет дальше собственного «Эдипа», откровенно выступая как республиканец.
В «Заире» он хочет привить французской трагедии шекспировские подлинность чувств и гуманизм, избирает главным героем султана Иерусалима, мусульманина Оросмана, наделив его, однако, и добродетелями христианина и стремясь к сложности характера, о которой писал Формону.
Сам по себе восточный сюжет и восточный герой для французской трагедии новацией уже не были. И в «Заире» Вольтер явно учится у «Баязета» Расина, притом что очевидно — Оросмана автор старается сделать по образу Отелло.
Очень важным для Вольтера было и то, что его главная героиня, пусть и воспитанная в магометанской вере, в серале, — француженка и европейцы многие другие персонажи трагедии.
Сходство, более внешнее, чем истинное, с трагедией Шекспира этим не ограничивается. Заира, подобно Дездемоне, погибает от руки возлюбленного из-за рокового недоразумения. Там — платок, здесь — письмо, неверно истолкованное. Любовь Заиры так же всепоглощающа, как у героини Шекспира. Оросман не ревнив, как Отелло (здесь Вольтер отступил от замысла, изложенного в письме Формону), и даже осуждает ревность. Это, впрочем, можно объяснить не одним влиянием английского образца, но и тем, что и сам Вольтер не ревнив в полном соответствии с французскими нравами XVIII столетия.
Обратим внимание на своего рода автобиографичность «Заиры». Вольтер писал трагедию о подлинной, большой любви в то самое время, когда отказался от любовных интрижек, незадолго перед первой истинной своей любовью к Эмилии дю Шатле.
Есть в «Заире» и свой Яго — Коросман.
На этом сходство кончается, и начинаются различия. Недаром трагедию возводят к влиянию не одного «Отелло», но и «Баязета».
Уже то, что убитая героиня падает в самой глубине сцены, почти за кулисами, как бы материализует «смягчение» Шекспировой грубости, французскую галантность, которой Вольтер не избежал, как ни старался избежать. Вольтер не достиг и силы страстей Расина, талант которого, как все в эпоху рококо, неверно считал «сладостным».
Именно потому, что она отвечала французским вкусам своего времени, «Заира» уже на премьере в Фонтенбло исторгала слезы у публики, как исторгала и потом. Вторым доказательством неслыханного успеха трагедии было число зрителей, сопряженное с коммерческим эффектом. Первые девять представлений «Заиры» собрали 10210 зрителей, оплативших свои места. (На первые девять представлений популярнейшей трагедии того времени «Инесса де Кастро» было продано меньше — 9517 билетов.) Число по тем временам астрономическое, весомое и теперь. Вольтера, недовольного «Заирой», это приводит в трепет.
Итак, в его трагедиях 30-х годов уроки иезуитов сталкиваются с английскими уроками, Просвещение с Возрождением, классицизм с шекспиризацией, но и с рококо.
Однако это не только дуэль, но и союз начал, казалось бы, столь противоположных, в борьбе Вольтера за возвращение в отечественный театр гражданственности или политики и торжество в нем человечности. Ничего этого не было тогда на французской сцене, точнее, в трагедии, где господствовали кребийоны. Гораздо лучше дело обстояло с комедией, здесь были образцы подлинного искусства — Мариво, Реньяр…
В Англии, где и чтили и продолжали играть Шекспира, современный драматург Адиссон с несравненно большим успехом следовал традиции французского классицизма, прежде всего его гражданственности. И в театре англичане опережали французов.
