«Философические письма» были не первой книгой, сожженной в XVIII веке во Франции палачом у главной лестницы Дворца правосудия. Но для Вольтера первый пожар будет отнюдь не последним. И примечательно, что сожгли даже не руанское издание, но подделанные под него экземпляры амстердамского. Недаром Себастьян Мерсье позже остроумно и метко заметил в «Картинах парижской жизни»: «Цензоров не нужно считать бесполезными людьми: благодаря им обогащаются голландские книгоиздатели». И на этот раз последние воспользовались запрещением печатать книгу на родине автора, так же как и блистательным успехом лондонского, более раннего издания. И успех и экземпляры книги быстро переплыли через Ла-Манш. Не помогли никакие предосторожности. Тираж руанского издания заперли в складе и скрывали, где этот склад находится. Но достаточно было одного экземпляра, отданного в переплет, чтобы в Амстердаме появились точные копии книги и тут же стали распространяться во Франции.
Не метафорой могла стать и Бастилия. 6 мая в Монже Вольтер узнал, что против него самого подписан тайный приказ об аресте, руанский склад обнаружен, Жор и его помощник уже арестованы.
Вольтер шлет письмо за письмом в самом дружеском тоне своим бывшим тюремщикам — Эро, самому Морепа: им же нравилось то, что он посмел написать. Опять тактика!
Но в письме начальнику полиции есть и фраза, свидетельствующая, что и в таком тяжелом положении Вольтеру не изменило чувство собственного достоинства: «Моя книга переведена на английский и на немецкий языки и приобрела больше поклонников в Европе, чем не заслуживших уважения критиков во Франции».
Вольтеру удалось избежать нового заключения лишь потому, что хозяева Монжа переправили его в Лотарингию, к границе с Германией. «Леттр каше» в исполнение приведен не был, но висел над Вольтером целых десять лет.
Врагом книги и ее автора на этот раз оказался парижский парламент. Это он вынес решение о сожжении «Философических писем» 10 мая 1734 года и больше всех преследовал автора.
Сожжение, однако, не помогло. «Главная книга века», как Феникс, возникла из пепла. Не только уцелели многие экземпляры поддельного амстердамского и руанского издании, но и в одном лишь 1734 году «Философические письма» были бесцензурно переизданы пять раз и еще пять за годы 1735–1739. Костер у Дворца правосудия лишь способствовал ее феноменальному успеху.
Читатели запрещенной литературы большей частью принадлежали к высшему обществу и богатой буржуазии, феноменальные цены на запрещенные книги их не останавливали. Голландские издатели при таких покупателях наживались сверх всякой меры.
Первыми видимыми последствиями широкого распространения «Философических писем» было то, что светские дамы стали изучать английский язык, прежде во Франции мало известный в отличие от итальянского и испанского, а все сколько-нибудь выдающиеся французы поторопились побывать за Ла-Маншем.
Что же касается автора, этот костер разжег в нем еще большую неприязнь к старому порядку.
Как всегда, одно у Вольтера заходит за другое, продолжения чередуются с началами, и все самым причудливым образом переплетается. Словно бы, перевалив на четвертый десяток, он окончательно распрощался с любовью. Но в 1732-м, еще не потеряв графини де Фонтен Мартель, он встретился с Габриелью Эмилией, маркизой дю Шатле-Ломон. Она была дочерью его давнего благодетеля, барона Ле Тонелье де Бретей. Вольтер знавал ее ребенком. И только встретился, как от благоразумного решения не осталось ничего. Летом 1733-го они уже любовники, принадлежа друг другу и душой. Для обоих это самое большое чувство в жизни, самая близкая духовная связь, хотя — единомышленники — они нередко будут и противниками.
О наружности и характере маркизы мнения противоречивы. Гюстав Лансон приводит отзыв о ней мадам дю Деффан: «Представьте себе женщину высокую и сухую, с резкими чертами лица и заостренным носом: вот физиономия прекрасной Эмилии, физиономия, которой она так довольна, что не жалеет усилий, заставляя любоваться собой… Завитки, помпоны, драгоценности, стеклярус — все в изобилии… Она желает казаться красивой наперекор природе и богатой наперекор своим скромным средствам. Чтобы доставить себе излишнее, порой обходится без необходимого, вплоть до рубашки…»
Но тут же Лансон признает этот злой портрет непохожим на оригинал и, опираясь на воспоминания других современников, дает иной, правда, с добавлением не столь уже лестных подробностей: «Вовсе не некрасивая и даже очень привлекательная, мадам дю Шатле была, конечно, кокетлива, любила украшения, характер имела пылкий и была смела, аристократически бесстыдна, вплоть до того, что принимала ванну при лакее, не считая его мужчиной».
На одних сохранившихся портретах Эмилии дю Шатле она не слишком хороша собой, на других — хороша, но мастера могли и польстить, и не польстить оригиналу.
