— Ирму-то ты, может, и убедишь, но Яна нет, — рассмеялся Влад. — Никуда он не сбежит, будет упрямо работать здесь, как его и попросили. От нас зависят человеческие жизни, и это заставляет быть честными, понимаешь?.. Сейчас лето, ребята укатили кто куда, работать некому. Уже почти все, пара дней осталась. Потерпи там одна.
И Кара действительно понимала, но в такие моменты просыпалась и змеей сворачивалась в груди ее толком не обретенная эгоистичность. Наверное, слишком долго она блуждала без семьи и друзей, тысячелетиями сражалась в одиночку, и теперь не могла надолго расставаться с теми, кто стал продолжением ее души. Не обнаруживать с утра забежавшего по делу и без него Влада или Яна, командирски прикрикивающего на нерасторопных новобранцев в гвардейском замке, оказалось невыносимо.
— Ты на балконе, да? — уточнил зачем-то Влад, и Кара отозвалась неразборчивым угуканьем; не собираясь останавливаться, он продолжил, и Кара слышала странное воодушевление в словах: — Тебе надо чаще здесь бывать. Я люблю Петербург в это время года. Лето тут не удушливое, как я помню в Праге, а такое… легкое. Пряное, немного прохладное — достаточно, чтобы иногда пафосно носить кожаную куртку, но не стучать зубами от холода. К северному ветру привыкаешь, он такой… настоящий, живой, соленый, заставляет тоскливо оглядываться к реке, а вообще-то хочется — к морю.
— Ты пьян? — подозрительно уточнила Кара, хотя он всегда бывал словоохотлив, но настолько увлечен глубокой тихой ночью — никогда. Прикрывая глаза и в деталях вспоминая его облик, Кара могла представить Влада, небрежно развалившегося где-нибудь на скамеечке в уютном питерском дворике, окруженном домами.
Нет, если он и был пьян, то одной ночью. Прожив слишком долго в Аду, Кара разучилась так ярко и чувственно восторгаться Столицей, которая не менялась столетиями, точно застыла во времени; Владу повезло куда больше: у него было богатое человеческое воображение и целый город, мистический и загадочный.
— Я это… Мотоцикл вышел поставить поудобнее, а то у него колеса слегка пропахало, — с досадой признался Влад. — Наехал тут на заклинание… ну, сам виноват. Остановился подышать, задумался, а потом вспомнил, что мы пару дней не говорили… Так вот, Петербург. Ты когда-нибудь бывала в нем до нас, кстати?
— В октябре в тысяча девятьсот семнадцатом, — вспомнила Кара. — И зимой после. Было чертовски холодно… Расскажи мне что-нибудь про город, — попросила она. — Ты знаешь его куда лучше.
И Влад рассказывал, довольный и изобретающий сложные обороты, чтобы ее заинтересовать еще больше; его талант рассказчика, пробуждающийся внезапными приступами, Кару всегда зачаровывал, и она впитывала все истории про то, как в редком солнечном свете глянцево отблескивает река, про свежие дожди и ужасающие потопы, про шелест листвы в парках и оживленный шум на улицах. Она знала, как Влад любил Васильевский, особенно его затерянные и дикие окраины, потому с легкой улыбкой выслушивала его рассказы про давнюю историю еще императорской России.
— Нужно спать, — спохватился Влад. — Завтра еще денек отработать, а потом я снова вернусь и буду досаждать тебе во плоти, а не только в образе шизофренических голосов в голове!
— Будьте осторожны, — напоследок пожелала Кара, чувствуя себя уставшей и слишком много думающей. — И возвращайтесь быстрее, без вас тут невыносимо: толком не с кем поговорить…
— Так точно, командор, — непривычно ласково зашуршал голос Влада, прежде чем он отключился и оставил Кару в одиночестве любоваться Столицей.
Она вытащила следующую сигарету, наблюдая, как на краю мира вспыхивает рыжий рассвет.
========== — с таким-то учителем у тебя все будет в порядке! ==========
Комментарий к — с таким-то учителем у тебя все будет в порядке!
#челлендж_длялучших_друзей
тема 23: взаимообучение
Немного про то, как Влад и Кара разбирались с конями (настоящими и железными)
Наблюдать, как Влад, громко и витиевато ругаясь, пытался выровняться в седле, было по-настоящему забавно, и Кара едва сдерживала хохот. Она опиралась на невысокий заборчик, приваливалась к нему спиной и утирала выступающие слезы. Беззвучный смех душил спазмами, а Влад продолжал самозабвенно проклинать ее, лошадь и весь белый свет.
Лошадь под Владом была особая, тренировочная — уже престарелая, но ласковая кляча, которую отдавали со спокойной душой новобранцам, зная, что она не сбросит и не грызанет. Клыки в ее пасти давно стерлись почти до обычных лошадиных зубов, а сама она немного ссутулилась, повесила голову. Бока все исполосованы были шрамами, так заметными в поредевшей с годами шерсти и говорившими о бурной молодости. Но теперь это была мирная, хорошая кобыла, уважаемая мать многих боевых гвардейских скакунов. И даже на ней Влада мотыляло из стороны в сторону, что Каре искренне стало его жаль: она по себе знала, как после будут болеть отбитые бедра.
