И — улыбка. Настоящая, неподдельная. Клыки показывает, скалится. Слишком доверчиво, как большой, но домашний волкодав. Только за ухом не чесать — сожрет все пальцы.
Яну бы сдать его быстро на руки Каре — Влад явно свихнулся, но он не звонит ни Лирийской, ни в больницу, он сидит рядом в темноте, курит «Парламент» и бормочет что-то успокаивающее. Что — не помнит уже сам. Но слепо смотрящий в темноту Влад надежно отпечатывается у него в памяти и где-то на сетчатке глаза.
Во сне Влад смеется. Дико, захлебывается, взвывает. Ян сначала дергается, потом привыкает, но все равно не хочет знать, что ему там снится, совсем не хочет.
У Влада Войцека не в порядке с головой, ледяные руки и трясущиеся пыльцы. Днем он пытается что-то делать, деловито носится по офису и ехидно встревает не в свое дело, а ночью по-звериному воет в голос, цепляясь за руку Яна.
— Так все-таки, биполярка или шизофрения? — вздыхает Кирай.
— Не знаю, — тихо отвечает Влад. — Просто… крыша едет. Иногда.
Иногда — это когда Ян волочет его ночью домой из пригорода, совершенно не помнящего, как он там оказался. Иногда — это когда он является домой только под утро с окровавленным лицом, как будто грыз кому-то глотки. Когда пьет пригоршнями какие-то таблетки, и Ян боится отвернуться лишний раз, а то Владу хватит ума запить барбитураты водкой и закрыть глаза.
Владу легче цепляться за голос, и Ян читает ему «Никогде» вслух, вконец растрепав старую книжку, прихваченную по дешевке в магазине. «История с кладбищем» одиноко дожидается очереди на книжной полке. Ян утром врет сердобольной Анне про бессонницу и отчеты.
Когда-нибудь сказки у него кончатся, но пока можно об этом не беспокоиться.
— И зачем ты мучаешься с этим ненормальным? — Это лениво спрашивает кто-то с работы — слухи быстро разносятся. — Скинул бы в лечебницу давно и жил себе спокойно…
А Ян мило улыбается, спокойно кивает и бьет с разворота — как Влад учил. Сослуживец падает, сквозь пальцы, прижатые к лицу, сочится ярко-красная кровь. А Кирай уже пьет кофе из автомата напротив, намешивая побольше сахара, чтоб аж на зубах хрустел.
Если бы он боялся жить в одной квартире с психопатом, способным встретить его и чашкой ромашкового чая, и вовсю полыхающими шторами, он давно переехал бы на этаж пониже.
Они, кстати, живут на первом, а Ян еще давно решил, что не будет окисляться-разрушаться-гнить в цинковом гробу и подписал что-то там в крематории.
И ему правда хочет верить в истории Влада о Боге и Исходе, демонах и ангелах, о самом себе — инквизиторе. Ему хотелось бы, чтобы это было правдой, потому что жизнь у него, неудачливого сержанта полиции, невеселая совсем.
Кажется, там, в мире Влада Войцека, он был немного счастливее. И жаль, что это — всего лишь его безумие.
========== “ненавидь меня, боже” ==========
Комментарий к “ненавидь меня, боже”
обрывочное; предположительно Кара/Ишим
— простите грехи мои, падре, — так ведь надо начинать?
Прощение у бога молят не так, конечно же, но раз уж нет его, то к чему следовать правилам, писанным как бы по его словам? Достаточно просто поднять голову к небу, улыбнуться, оскалиться и подумать, что как же, черт возьми, жаль, что это не мои пальцы сомкнулись у него на шее.
Добро пожаловать в ад — здесь у нас ненавидят просто так, от вечной скуки. Мне бы хотелось навсегда показать его богу, знаешь? Пусть вдруг поймет, каково это — быть никем, когда за оскалом прячется пустота.
— ненавидь меня, боже, — так ведь будет легче для всех.
Жаркий песок засыпается за воротник, когда ты падаешь, задыхаясь от удара в живот, щекой проезжаешься по старым осколкам, кровь льется в багровый песок и течет по губам, только запрокинуть голову и расхохотаться, чувствуя стекающую в горло кровь.
— падать всегда больно, но откуда господу знать.
Пахнет горячим металлом, раскаленным безжалостным солнцем, пахнет кровью до тошноты, тело дрожит слегка после драки, крик клокочет в глотке, забив ее, что не продохнуть. Улыбка на лице — почти детская, радостная — ах, если бы картину не портили клыки да красные огоньки пожара вокруг расширенных зрачков! Руки все в крови, на пальцах крупные брызги — что пригоршня спелой вишни, истекающей соком.
Не человек, а сплошная сталь — такой только резать кого-то или гробы забивать.
— иконы сгорают, а храмы лежат в руинах; загнать бы тебе, господи, меж ребер крест, на котором умирал твой сын, чтобы хоть немного царапнуть сердце.
Можно кричать, что война — это мир, захлебнувшись дешевенькой книжкой про страну, где все всегда хорошо. Настоящая война — это у нас здесь, внизу, среди алого на алом, среди всполохов огня до неба — я знаю, как их надо сжигать, чтобы все горело так, чтобы запах паленой плоти разъедал легкие и тяжелым смрадом клубился в воздухе напополам с адской пылью, я знаю!
— и не смотри, что меня трясет, это совсем не важно, — понимаешь, от своих ролей устаешь.
