— Это тебе с Вячеславом объясняться надо, — открестился полусотник, выставив ладони. — Он не только лечением занимался, а и скот разводил и сеял что-то. Знаю только, что от такого сева с чередованием зерна большой прибыток идет. А насчет гречихи еще главное скажу. Во-первых, гречневая крупа долго хранится, не киснет, в отличие от того же пшена. Запасы делать можно. А во-вторых, и этому-то я как раз обрадовался, гречиха — медонос. Пчелы с нее кормятся, меда много берут. И само растение опыляют… пыльцу на цветках перемешивают. Оттого урожай с гречихи повышается в два-три раза. А пчелы — это что? Правильно, мед и воск, а значит, куны, ногаты, резаны, гривны… Я уж не говорю, что лекарь наш с пчел да гречихи лекарств каких наделает. Он про то должен знать. А уж как доски пойдут, наколотим ульев… ну, это борти, сколоченные для пчел. Туда рои пчелиные селить можно, и пасека получится. Как пастбище для скота, только пчелы на гречихе пастись будут, — улыбнулся своему сравнению Иван.
— От, сызнова навалил нам чудес всяческих, — всплеснул руками воевода. — Деваться от них некуда… Ты, Радимир, Никифора возьми да с лекарем нашим поговори. Коли польза от того сева будет, так и попробуем по-новому. И про борти, что на пастбище пчелиное выставляться будут, с людинами потолкуй. Кто возьмется из них за дело сие на тот год? Ныне, мнится мне, поздновато будет творить его…
— Добре, — согласился Радимир и свернул разговоры. — Мнится мне, черемис наш от Ишея идет.
— Ужо и нашим кличешь? — спросил старца воевода.
— Закваска в нем правильная, — ответил тот. — Не чурается ни старого, ни малого. За весло не гнушается взяться, ум живой, взгляд зоркий…
— Так то и против нас направить можно, — подметил Иван. — Не забыли еще деяния князька черемисского, надеюсь? Да и к лодьям нашим любопытство имеет.
— Перемолвился я с ним опосля суда копного, — махнул рукой старец. — Торговлей живет, а в хитрословии не был замечен мною. За столом к нему присмотримся поближе — может, и выплывет, подсыл ли он кугуза. По вопросам его… Лаймыр, не проголодался ли ты? На реке да за работой время быстро летит, — съязвил Радимир подходящему черемису по поводу того, что за последние два часа тот излазил лодьи переяславцев вдоль и поперек. — Согласишься ли со своими родичами трапезу нашу разделить?
— Виш омсам огыт поч[16]. Ты ломишься в открытую дверь, Радимир, — улыбнулся черемис. — Я готов и лапоть сжевать сей миг.
— Жареный да с маслом, так и старый лапоть можно съесть, — уел наконец того Радимир, отчего оба они осклабились, донельзя довольные своей словесной баталией.
Тонкая рука потянулась к свету и неосторожным движением задела край столешницы, прислоненной к потемневшей от дыма бревенчатой стене. Отсвет догорающей лучины, воткнутой в стоящий на столе светец, отразился от плошки с дрожащей водой, стоящей точно под тускнеющим пламенем, и мигнул своим отражением на потолке. Бледные пальцы сомкнулись на обгоревшем кончике щепочки, и еле тлевший огонек канул в сумрак, подсвеченный бледным лунным светом, проникающим в небольшое распахнутое оконце под потолком.
— Ты спишь? — Еле тихий шепот понесся в дальний угол комнаты.
— …Нет, — отозвался сумрак, приглушенный мягким кудрявым ворсом овчинного полушубка, кинутого на тесаные доски невысокой лавки.
— Расскажи, — понеслось опять в мягкой тишине.
— …О чем? — вопросила темнота, перекликаясь с шелестом забравшегося под дверную щель ночного ветерка, принесшего с собой горький запах полыни.
— О сверчке, который живет под третьей справа половицей и каждую ночь не дает тебе уснуть…
— Он противный… — хмыкнул сумрак, коротко вздохнув и отпустив с губ горячий осторожный шепот.
— Зато он всегда с нами… и ничто его не заставит уйти и прервать свою цокающую трель.
— Ты… говори еще, мне нравится…
— А когда ты засыпаешь, то вздрагиваешь, будто у тебя перехватило дыхание и остановилось сердце на мгновение… а потом сопишь и швыркаешь во сне носом.
— Неправда, не швыркаю я… — тихонько заскрипела лавка под легкой тяжестью поворачивающегося тела.
— Швыркаешь, швыркаешь, — тихонько хохотнуло из другого угла избы.
— Может, оттого, что по носу меня ударили и горбинка появилась. Егда заживут все болячки на теле, то и это пройдет. А покуда буду назло тебе швыркать…
— Ну вот… опять твое «егда». Уже вроде научилась говорить как я, а потом опять «сказывать, баять, ажно»…
— Ну а твои родичи? — Лавка протестующе скрипнула из-за приподнявшегося на локте тела. — Вечор внимала им, бают как мы… А скажи, пошто ты меня по-своему учишь?
— Хочется… А ты днесь разговорчивая.
— А «днесь» по-вашему как? Забыла…
— Сегодня… но мне по-вашему больше нравится…
— Разговорчивая… но лишь начнет кто выспрашивать, как я да что, так меня мутить начинает и язык немеет…
— Ништо, все пройдет. — Торопливый шепот раздвинул сумрак. — Ты давеча совсем молчала, только «да» и «нет» говорила, а теперь оживать начинаешь…
— Угу… однако как все окрест засыпает, мне мнятся шорохи всякие, будто я на поляне вслушиваюсь, идет ли буртас али нет…
