— Поимею, княже, но и риск велик их из половецких степей гнать! — Ветлужец немного помолчал и закончил свои уговоры, больше намекая на князя, чем на себя: — В любом случае, если не потратиться, никакого прибытка не будет. Что с нищего смерда взять? А если его лошадкой и плугом оделить, то через некоторое время он не только податей больше принесет, но и еще что-нибудь из железа купит. А уж ежели отец Ефрем благословит наши труды и возвестит о том среди своей паствы, а Господь смилостивится и одарит такой же доброй погодой, как ныне, то уже в следующем году сторицей все вернется. И тебе, княже, и нам.
— А если не вернется и я в убытках окажусь? — Ехидство ушло из голоса князя, но сомнение еще сквозило в его голосе. — Да и не всякий половецкий конь наши морозы переживет! Будешь ли с моего смерда дальше хлебушек взыскивать?
— Если недоволен будешь, то заново говорить с тобой будем, княже, а плуги либо обратно выкупим за ту же цену, либо проволокой тебе убыток возместим! Да и насчет лошадей не сомневайся, приведем тех, что надо, уже имеем опыт. А уж если случится несчастье с конем, то долг вполовину урежем. Только дозволь нам самим с твоими смердами ряд заключать…
— Гюрьги…
— Нет, — тут же отозвался князь, воспринявший намек своего тысяцкого с легким недовольством. — По всему этому либо с тиуном огнищным[247], либо с самим Георгием Симоновичем будешь рядиться!
— Правильно говоришь, княже! — смиренно согласился ветлужец. — Только пусть о мелочах другие толкуют, не хватит у меня разумения все объяснить. Ведь не в одних плугах хитрость заключается, а еще в том, что нужно сеять после ржи или пшеницы да какому полю сколько роздыха дать. Так что староста наш к ним заглянет через пару седмиц, а может, даже и воеводская жена подойдет, если после болезни уже оправилась и кормилицу для своих детишек нашла. Как раз в эти дни лодья с новым товаром должна готовиться, а ей уже скучно без дела…
— Баба?! — возмутился тысяцкий. — Глупая баба со мной толковать будет?!
— Счету и грамоте она разумеет, а в остальном… Это ж вроде как хозяйство: конь сюда, горшок туда. Но если тебе, Георгий Симонович, зазорно будет с ней общаться, то смело к тиуну отправляй, там ей самое место… Тем более о проволоке и шеломах из цельного куска железа ни она, ни староста все равно сказать ничего не смогут! Разве что покажут да цену обозначат!
— Кхе… У тебя, полусотник, спросишь одно слово, а в ответ сотня как горох вылетает! — вновь взял разговор в свои руки Юрий. — Что за шеломы и чем они лучше тех, что мои мастера куют?
— Ничем не лучше, разве что чуть крепче и дешевле твоих, поскольку делаем из одного куска металла, почти как посуду. Железо там, конечно, другое, а так… дурное дело нехитрое! Так что и их можем тебе поставить вместе с топорами. Это не кольчуги вязать, где опыт и сноровка нужны!
— Поэтому вызнавал о моих кольчужных дел мастерах?
— У нас та же беда, княже, что и у тебя. Не хватает тех, кто с железом умеет работать, вот и пришлось выведывать, кто да на что способен. Однако без твоего позволения сманивать к себе никого не будем. Вот если бы ты сам дал нам такого мастера или двух, да разрешил у тебя по весям сирот да лишние рты в больших семьях забирать в обучение, то через пару лет мы бы тебе уже готовые кольчуги поставляли.
— Добрый мастер под пыткой свои секреты не откроет! Да и растеряю я всех таких людишек, если принуждать их буду! Это не холопы, а вольные люди!
— Оставь уговоры на нас, княже. У нас есть такие тайны, на которые они польстятся.
— Вот как… — задумался Юрий. — Тогда вернешь мне половину набранных подмастерьев! И обучишь их всему, что твои знают!
Было заметно, что ветлужцу слова князя пришлись не по душе, и поэтому он на несколько мгновений замешкался с ответом:
— Юрий Владимирович, знания передавать мы можем даже в Суздале, у тебя под присмотром. Откроем школу, будем всех желающих обучать разным премудростям… Только зачем мы будем тебе нужны, если все, что знаем, твоим людишкам расскажем?
— А у тебя есть возможность выбирать, полусотник?
— Разве нет?
— Хм… — Князь обменялся с тысяцким долгим, напряженным взглядом и неожиданно криво ухмыльнулся: — А вот подвешу тебя на дыбе, и ты прямо тут мне выложишь все, что ведаешь. Я ведь могу… Прокопий!
Двери тут же распахнулись, и друг за другом в комнату шагнули три стражника, держащие руки на оголовьях мечей. Замерев около входа, они вопросительно поглядели на князя, который продолжал сидеть в кресле, внимательно разглядывая ветлужца. Установившуюся тишину позволил себе нарушить только тысяцкий, недовольно покачавший головой, но все же сместившийся за спину невозмутимому полусотнику, после чего в его ладонь из рукава хлестко упала тяжелая гирька.
— Не будешь ты этого делать, княже, — недоверчиво покачал головой ветлужский полусотник.
— Это еще почему? Подвесим тебя над огнем, и через мгновение ты будешь петь передо мною соловьем…
— Не только петь буду, княже, но и кричать дурным голосом, а также обещать тебе златые горы. Вот только никаких тайн о железе я не знаю, а ты… ты всех нас потеряешь!
