— Ты — моя подданная, Линда Трэй! А это — мой сын! Мой мальчик… это ведь не просто младенец, Линда, это наследный Элементаль, да они ведь оба могли умереть, чем ты думала!? — Блэквелл ни на шутку разгневался, но мальчик в его руках лежал бесшумно, лишь буравя изумрудными глазами аккуратно выбритое лицо своего отца.
— Я всё понимаю, Мой Лорд, но Эванжелина умеет убеждать…
— И куда вас это завело!? Вы в Аманте, в комнате для слуг, а Эванжелина четыре дня спит беспробудным сном! Я сразу знал, что она больная на голову, но теперь я знаю — вы обе рехнулись!
— Не ори, — хрипло буркнул голос где-то снизу, и Блэквелл повернул голову на спящую Эву, которая в этот миг просыпалась, — Ты мёртвого разбудишь, ей богу!
Эванжелина взялась за голову онемевшими руками, не открывая глаз и отвернулась от присутствующих, свернувшись в клубок. Герцог передал младенца Линде и тут же очень осторожно взял Эву на руки, почувствовав неладное. Он едва успел убрать её с кровати, потому что в следующий миг её вырвало. Феликс держал её волосы, давая рвотным массам выйти из организма любимой:
— Эванжелина… — позвал он её, когда её перестало рвать, — Ангел мой!
Она подняла голову и открыла уставшие синие слезящиеся глаза, которыми он всегда восхищался:
— Немедленно отпусти меня, Феликс Блэквелл! — прорычала она сквозь зубы, — Я не хочу тебя видеть!
— Лин, — обратился Герцог к Линда, — Оставь нас с Леди Вэйнс, которая сейчас огребёт по полной.
— Линда, не оставляй меня одну! Где Винни? Где мой Винни? Как он?
— Всё с ним хорошо, Эва. Мне жизнь дороже, я выйду! — сиделка откланялась и вышла со свёртком из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.
Эванжелина встала медленно и с большим трудом подошла к кувшину с питьевой водой. Прополоскав рот, она заплела волосы в шишку, поправила сорочку и обернулась через плечо, растерянно глядя на Лорда Блэквелла:
— Не время для ссор, Феликс. Сейчас есть кое-что, что я не понимаю, и лишь ты можешь в этом разобраться, — в её голосе звучала неведомая боль.
Блэквелл выдохнул, подавив в себе порыв выяснять отношения с любимой женщиной, которую искал 7 месяцев:
— Эва, ты поступила ужасно.
— Ты знал, что я жива, что тебе ещё надо?
Он лишь оттянул ворот своей тёплой кофты, обнажая знак под ключицей:
— Вот что мне нужно. Мне нужен мой Ангел, а ты… сбежала. Скрывалась… только Дайкон мне приносил вести о том, что ты жива!
— Феликс… — она медленно подошла к нему, смиренно глядя своими большими глазами, — Так было нужно. Твоя семья рушится, наш мир рушится из-за нашей любви, и… — она тяжело вздохнула, — Я сбежала, когда поняла, что беременна. Наш ребёнок — это конец единству Сакраля.
— Он — лишь повод для тех, кто сидит на низком старте, ожидая моего промаха.
— Вот именно! Ты войдёшь в историю, как Герцог, разваливший мир!
— Эва, но Сакраль уже рушится. С нашим сыном или без него, это лишь дело времени!
Он сделал движение навстречу, чтобы обнять Эванжелину, но она отстранилась:
— Нет. Это всё испортит.
— Мне без разницы, — твёрдо ответил он, — Я так скучал… любовь моя, мне без тебя мир не мил, иди ко мне!
И тогда она поддалась, ведь её хладнокровие было напускное, как и всегда. Момент воссоединения она наконец почувствовала, как сильно устала, как мало в ней сил и как её тело было напряжено на протяжении этих долгих семи месяцев.
— Ты изменился… — очень тихо прошептала она, уткнувшись носом в его плечо.
— Многое изменилось, мне пришлось лишь подстроиться.
— Магия, Феликс… больше не та, она совсем другая, а будет ещё хуже. То, что мы почувствовали на Убуде…
— Не напоминай мне про тот день! — свирепо рыкнул Блэквелл, — Я клянусь, однажды этот чёртом остров ответит за все свои чудовищные преступления, слово Блэквеллов!
Эта история не случайно так разозлила Феликса, ведь на то было две причины: во-первых, в момент, когда они подплывали к острову с внеплановым визитом (который был организован старейшинами Убуда), Эванжелина вдруг начала метаться от одного конца палубы к другому. Её скрутила боли в животе, голова болела так, что склеры покрылись капиллярами и смотреть на это было невозможно больно. Тогда Феликс, который ещё не знал о беременности Эванжелины, отдал приказ бросить якорь. Они остановились в ста метрах от острова и долго молчали, пока Герцог не решил оскорбить достоинство старейшин, отклонив приглашение. Блэквелл сам чувствовал неладное, но понять в чём причина не мог, поэтому решил не рисковать жизнью любимой женщины, которая уже в тот момент носила под сердцем его малыша. Второй причиной гнева Феликса при воспоминании о том дне было то, что произошло, когда корабль развернулся в сторону Мордвина. Эванжелина долго молчала и о чём-то рассуждала, не давая ни малейшего шанса поучаствовать в этом процессе. В тот день она решила покинуть Феликса навсегда, что и сделала, когда корабль зашёл в ближайшую гавань.
— Так было нужно, — ещё раз повторила Эва в ответ на мысли любовника, после их страстного воссоединения, от которого оба не могли перевести дыхание.
