– Баба, Миша. От них все зло. Повелся я на красивую американку итальянского происхождения – сказка, а не женщина. Мы с ней на «Форуме ЮНИСЕФ» познакомились, я возьми и пригласи ее на квартиру в Кабуле, там и «завалялись». Она утром исчезла, не прощаясь, написала только: «Не ищи меня». Прошла неделя, мы выдвинулись на операцию, надо было блокировать район. Там наши по селению БШУ[1] нанесли, да он пришелся на селение. В селении хадовцы должны были провести зачистку, а они, сволочи, не пришли, Миша. От них ушла духам информация, что мы будем идти и каким маршрутом. Я сейчас в этом уверен. Нас духи поймали на улице в одном из поселков, меня ранили. И, как оказалось, в этот район репортеры прибыли, представители мировых организаций, чтобы зафиксировать акт уничтожения села, типа зверства шурави… И среди них была эта американка. Меня духи в плен взяли раненого. А она меня у них забрала. Я хотел подорвать себя гранатой, уже достал, но, видимо, не успел выдернуть чеку, сознание потерял. Очнулся уже в вертолете, меня везли, как оказалось, в Пакистан. Лечили в госпитале Красного Креста и Полумесяца. Вылечили. И мне она предлагала остаться за границей, но я не захотел.
– Почему? – удивленно воскликнул подвыпивший санитар.
– Потому, Миша, что у меня была родина. Кто я без родины? Никто, Миша.
– Но там же… – промычал Миша и закатил глаза.
– Там, Миша, никто нашего брата не ждет, там человек человеку волк. В общем, я уперся и сказал, что хочу вернуться в СССР. И меня отпустили. В аэропорту, по прилете, взяли меня под белые ручки и поместили в следственный изолятор, и прямо сказали, чтобы признался в сотрудничестве с иностранной разведкой. Я уперся, но мне дали полный расклад по моему положению: не сознаюсь – расстрел, сознаюсь – восемь лет дадут. А дали двенадцать – хорошо, что не расстреляли.
– Не верю я, – покачал головой Миша, – у нас никого незаслуженно не сажают.
– Почему незаслуженно, – ответил я, – вполне заслуженно. Я перепихнулся с американкой, оказался за рубежом, но за это не двенадцать лет дают, а меньше, если вообще сажают. Только родину я не предавал.
– Ну и дурак, – пьяно пробурчал Миша. – Наливай. – Я разлил остатки коньяка. – Жил бы сейчас за рубежом: виски, кола, джинсы… – Он мечтательно закрыл глаза.
– Не могу я, Миша, без родины и не хотел быть тем, на кого плевали бы. Тут у меня семья, сын… Были, – подумав, произнес я. – Все отказались от меня.
– Еще бы, изменник родины. Ладно, забей. – Он снова помахал в воздухе руками. – Ты мужик ничего… Не забудь о своем предложении быть полезным. Я пойду, а ты спи. – Он строго погрозил мне пальцем. – И не буянь, в морду дам.
Я кивнул, собрал остатки еды в пакет и отдал санитару. Он ушел, а я остался наедине со своей памятью и мыслями.
Утром, когда процедуры и завтрак остались позади, в палату вошла Тамара. Ее голубое платье, едва выглядывающее из-под медицинского халата, придавало ей особенную, почти магическую притягательность. Глаза ее сияли, словно два драгоценных камня, искрящихся радостью, которую она не в силах была скрыть.
Она подошла ко мне стремительно, как вихрь, и, не говоря ни слова, прильнула к моим губам в горячем поцелуе. Ее дыхание было прерывистым, а голос, когда она прошептала, что сегодня останется на дежурство, дрожал от волнения. Затем она быстро развернулась и выбежала из палаты, оставив меня в оцепенении.
Как же трудно женщинам скрывать свои искренние чувства! Я ощутил укол жалости к ней и, словно герой из фильма «Джентльмены удачи», хотел воскликнуть: «Шакал я паршивый, такой хороший женщин обманываю». Но тут же одернул себя. Хочешь жить – умей вертеться. Однако как выкрутиться из этого любовного треугольника, в который я попал? Я не знал ответа.
Затем меня «пригласили». Санитар Федор, чья суровая фигура возникла словно из тени, рявкнул:
– Клоун, поднимайся, к врачу, быстро!
Я медленно поднялся с кровати, натянул больничные тапочки и шаркающей походкой, напоминающей походку старика, побрел за ним.
– Мишка сказал, вы с ним коньяк пили, – тихо, почти шепотом, произнес он мне в ухо. Я кивнул.
– Хотел извиниться за грубость.
Санитар вздохнул:
– Еще есть?
– Есть.
– Жаль, я сегодня дежурю, – пробурчал он. – Вместе с Коброй.
Я продолжил путь, а санитар, отстав на несколько шагов, внезапно толкнул меня в спину. Тапочка слетела с ноги, и я, потеряв равновесие, пробежал несколько шагов вперед. Вернувшись, молча нагнулся, чтобы подобрать ее. Санитар, усмехаясь, стоял рядом. Я уловил его запах пота, который вызвал у меня раздражение, и сжал кулаки. Ухватил его за пах и крепко сжал. Выпрямившись, я взглянул ему в лицо и с холодной яростью произнес:
– Еще раз меня тронешь – оторву тебе яйца и заставлю съесть. И мне ничего не будет, я больной, понял, урод? И не лезь ко мне, я пить с тобой не буду.
Федор стоял статуей с открытым ртом. Я отпустил его, пошел дальше. Дошел до кабинета и, не стучась, распахнул дверь.
– Вызывали? – спросил я и утонул в глазах женщины.
– Заходи, – поторопила она меня. Я зашел.
Федор сунулся было следом. Лицо его было красным от боли, гнева и обиды.
