А хохмы во время сезона бывают всяческие. Поначалу сторожко ходить-то надобно, бывают года, когда не всяк мишка жирку на зиму накопит али вытурит его кто из берлоги, становится он тут шатуном и пока к новому году не подохнет с голодухи, такого натворит… Сколько охотников в тайге по всей Руси полегло от осатанелого косолапого. Частенько еще и росомаха пакостит, идет, зараза, твоим следом и свежую приманку из капкана таскает, да так ловко, что захлопываться он припаздывает. Вот и приходится время тратить на наказание воришки, но дело это непростое, хитра и сильна эта коротколапая красавица, и не одна собака, ненароком попавшая под ее когти, каталась опосля с выпущенными кишками. А тут еще и горностайчики под ногами путаются, и хотя царский мех на заготпункте копейки стоит, ловить их забавно. На «ледянку» называется. Выносишь на мороз ведро воды ненадолго, а затем дырку вверху пробиваешь, воду-то выливаешь и уже в тепле вышибаешь готовую ледяную ловушку, кидаешь туда пучок сена и мышку сажаешь, коих в избушке видимо-невидимо, и тащишь сие сооружение да ближайшего следочка. Аккуратненько вырываешь ямку в снегу, устанавливаешь ледянку «заподлицо»83, присыпаешь чуток снежком и восстанавливаешь след старой горностаевой лапкой. Бежит, шельмец, своим следом, глядь, халява — дырка, а там мышка. Прыг! Съел серую, а выбраться-то — «ек», приходи и бери тепленьким. А бобра ловят по «продухам»84. Капкан ставится под водой, и попадается он, когда подышать на волю вылезает. Редко-редко рысь подворачивается, ну, не повезет ежели ей. А уж тут, окромя шикарной шкуры, мясо редкостное, как курятина диетическая. Недаром древние германцы ценили его, считая, что съевший рысятину, превращается в такого же сильного и сторожкого зверя.
Но вот уж и март подкатывает, и, собрав в кучу все добытое действительно непосильным трудом, тропишь, таща за собой нарточки, дорогу до ближайшей деревни, где баня, свежий хлеб, от души налитая самогоночка — цивилизация, блин!
P.S. Шапку ломаю перед этими трудягами, потому как для тебя это месячное сафари, а для них РАБОТА, постоянная.
У каждого ножика запах особый.
Кухонник пахнет хлебом и сдобой.
Свежею рыбой пахнет филейник.
Пахнет хозяином ножик «нашейник».
Кастомный ножик пахнет понтами.
Ножик «холодный» пахнет ментами.
Пахнет охотничий дымом и кровью.
Пахнет якутский, как хвостик коровий.
Ножик швейцарский пахнет всем сразу.
Ножик китайский — какой-то заразой.
Нож деревенский — потом и пашней.
Нож «выживания» — пылью домашней.
Нож негодяя — злобой и смертью.
Нож скотобойни — мясом и шерстью.
Нож магазинный — точно дурдом.
Только свой собственный пахнет трудом!
Еще в босоногом детстве меня тянуло к холодному оружию. Когда пацаненком, живя практически на бану, то бишь подле вокзала, предоставленный практически самому себе (старики мной заниматься не могли чисто физически, а мама с утра и до позднего вечера вкалывала на работе, обеспечивая жизнедеятельность нашей семьи), я, как вольный ветер, шляясь вечерами в куче сверстников по родной улице Свердлова, во главе со шпанистым «паханом», сжимая в потном кулачке заточенный остро гвоздь «сотку», был, честно говоря, «без царя в голове». А когда на задах нашей жэктовской одноэтажной хибары началось строительство кинотеатра «Урал», мы, бегая по лесам, размахивали шпагами из арматуры, изображая крутых мушкетеров, до тех пор пока не вышибли глаз у Витька-соседа, и сразу как-то поутихли. Затем, уже в шестом классе, мне в руки случайно попал ромбовидный напильник, и я, предварительно засунув его в печку и раскалив докрасна, сопя и высунув язык, вечерами скоблил напильником, наждаком и шкуркой, придавая вид подсмотренной как-то финки. И по окончании трудового процесса закалил шедевр в кипящем постном масле. А вскоре большинство уличных друзей загремели в детские колонии, приличная учеба в школе и мой только что появившийся отчим, к которому я, не знавший крепкого мужского плеча, с радостью прислонился, отодвинули ножевую почесуху надолго.
