Вопреки полностью

Конец лекции показался спасением. До завтрашнего дня она успеет успокоиться. Должна успеть. Хотя бы постараться это сделать. Все обдумать, взвесить, в очередной раз доказать самой себе, что Кирилл ей ничего не должен. Что любви нельзя требовать и тем более обижаться на ее отсутствие. Просто… так все сложилось, и с этим ничего не поделаешь. Для нее же самой будет лучше, если она наконец-то смирится.

Катя даже не поверила, когда услышала голос, обращенный к ней. Повернулась, с недоумением встречаясь с суровым взглядом.

– Нам нужно поговорить…

Снова про курсовые? Она ведь так и не извинилась, но сейчас точно была не готова ни к каким объяснениям.

– Я тороплюсь.

– У Вас большой перерыв перед следующей парой.

– Я хотела зайти в кафе…

Об этом и не думала. Еда вообще превратилась в какую-то параллельную часть ее жизни, требующую к себе внимания, лишь когда становилось совсем трудно. Когда начинал противно ныть желудок или кружиться голова. Но сейчас упоминание о кафе показалось хорошим предлогом, чтобы избавиться об общества мужчины. Однако Кирилл, похоже, думал иначе.

– Отлично. Вы не против, если я составлю Вам компанию?

Кажется, на возможный отказ он не рассчитывал. Подошел почти вплотную, легонько подтолкнув в спину.

– Идемте же.

При мысли о еде рядом с ним стало совсем плохо. Вспомнились тающие во рту пирожные, которыми он предлагал в первый день сессии после ее неожиданного обморока. Их тоже доставила… та женщина, заботясь о том, чтобы Кирилл не остался голодным? И сейчас он же не собирается угощать тем, что привезли утром ему самому? Ведь нет???

Катя снова почувствовала тошноту. Отшатнулась от его руки.

– Не прикасайтесь ко мне. Никогда.

Он застыл, недоуменно переводя взгляд на собственную ладонь, повисшую в воздухе.

– Простите… Случайно… вышло.

Конечно, случайно. Вряд ли бы он специально подумал о чем-то подобном. Ему есть кого касаться… Только самой Кате эти случайности слишком дорого обходятся.

– Против.

Кирилл нахмурился.

– Не понял.

На них уже оглядывались. Людей в аудитории осталось немного, и они собирались уходить, но странное поведение декана и обычно незаметной студентки не могло не броситься в глаза.

Катя уточнила, не гладя на него:

– Вы спросили: не против ли я Вашей компании. Так вот: против. Я не хочу есть с Вами. И разговаривать тоже не хочу.

Кирилл помолчал некоторое время, не двигаясь с места. Потом спросил совсем тихо:

– Что случилось? Вы ведь никогда не были… такой. Не вели себя подобным образом…

Она очень хотела уйти. Всегда относилась к истеричным женщинам почти с презрением, не понимая, почему они не могут сдержать собственные эмоции, но теперь боялась превратиться в одну из них.

– Это не ваше дело…

– Не мое… Но… Катя, я беспокоюсь о Вас…

– Что???!!

Она не ослышалась. Но эта нелепая фраза была подобна пощечине. Девушка будто вернулась назад, в тот день, когда удар отца едва не сбил ее с ног. И дернулась так же, как тогда. Почти физически ощутила обжигающую боль. Не только на лице – во всем теле. Внутри. В груди, где сердцу внезапно стало тесно. Процедила, почти ничего не видя от слепящих глаза слез, не замечая, что в повисшей в аудитории оглушительной тишине ее голос звучит почти криком:

– Идите Вы со своим беспокойством, знаете куда?

Одеревеневшими пальцами оттолкнулась от стола, за который, как оказалась, отчаянно цеплялась все это время. Листок с заданием, так некстати попавший под руку, превратился в комок. Катя бросилась к выходу, предварительно швырнув измятую бумагу в лицо мужчине. Быстро. Гораздо быстрее, чем успела осознать, что именно сделала.

Катя хлопнула дверью в туалете с такой силой, что над раковиной зазвенело зеркало. Закрылась от всего окружающего мира. Как будто это могло помочь убежать от самой себя!

Что же она натворила! Так гордилась своей выдержкой и терпением! Так хорошо справлялась со всем, что навалилось. ОН ведь ни о чем не догадывался до сегодняшнего дня. Наверняка, не догадывался. А теперь даже думать о том, к каким выводам мог прийти, было жутко.

Больше всего на свете страшила возможность показаться ему навязчивой. Напомнить о себе. Или еще хуже: заставить чувствовать вину. Одно дело, когда сама винила его в своих несчастьях, а совсем другое – когда подобное испытывал бы он.

Катя этого не хотела. Почему, почему она оказалась такой несдержанной? Ведь знала же, понимала давно, что все кончено. Что если бы она значила для него хоть что-то, он бы не смог уйти… тогда. И теперь бы не молчал, отводя ледяной взгляд.

Ей повезло: в туалетной комнате почти не было других посетителей, а редко забегающие девушки не обращали внимания на сжавшуюся в углу помещения фигурку. Катя застыла у узкого окна, от которого прилично сквозило. Отопление в институте до сих пор не включили, и к внешнему холоду прибавилась внутренняя истерическая дрожь. Девушка просто окоченела. Настолько, что дрожащими пальцами никак не удавалось расстегнуть сумку. Там почти непрерывно вибрировал телефон, а достать его не получалось. Никак. И кому только она так сильно понадобилась?!