Отец просил помощи у Бога. Потому что больше просить некого. Конечно, врачи будут стараться. Наверно, будут. Как всех лечат, так и нашу Наташку. Ни на грамм больше, ни на грамм меньше. Потому что до того доктора, которому платили, далеко.
Да и что с того, что платили. Отец говорил, что за маму он тоже платил. Платил, платил, платил. Но мама умерла.
Пусть только с Наташкой этого не случится!
Есть на свете нечто сильнее наших стараний, желаний, денег. Нет, это всё срабатывает. Иногда.
Но иногда – не срабатывает. Цунами, буря.
Рождение нового человека… да.
Тут Сашка почему-то вспомнил Артёма. Его худые, как палки, волосатые ноги. Ведь бывает, что дети рождаются такие… такие, которым с раннего детства бывает нужен экзоскелет.
Сашка хотел сказать отцу, что на всё – Божья воля. Непонятная Божья воля.
Но Сашка этого не сказал. Потому что – говори, не говори – скорее всего, сейчас отец его бы не услышал.
Тогда Сашка произнёс про себя: «Господи, помоги, чтоб Наташка родила нормально… Помоги…»
Наташу до роддома довезли. К приезду отца, к тому моменту, как он начинал скандалить возле справочной, Наташа родила мальчика весом три с половиной килограмма, ростом пятьдесят два сантиметра.
Родила без осложнений. Быстрые роды.
У ребёнка оказались две руки, две ноги. По пять пальцев на каждой из рук и ног. Голова одна. А на голове два глаза, два уха, один нос и один рот. Короче, нормального мальчика родила.
Вот такое чудо произошло в этот день. Не считая нескольких попутных чудес, о которых не стоит распространяться.
О некоторых вещах лучше не говорить вслух даже самым близким людям. Но Сашка заметил их, эти чудеса. В первую очередь чудеса касались того, что он чувствовал. Точнее того, что он впервые почувствовал.
Три дня они прожили с отцом как во сне. Зато через три дня в доме появилось орущее существо, которое никак не хотело успокаиваться, пачкало памперсы, путало день с ночью, и прочее, прочее.
– На кого же он похож? – спрашивал отец, глядя на маленького человечка, развёрнутого на специальном столике.
Человечек усиленно шевелил ручками и ножками и, в довершение всеобщего любования, запустил в потолок струю, брызги которой попали на всех окружающих.
– Так на кого же он похож? – не отставал отец.
– На тебя, на тебя! Видишь, ушки твои и глазки твои! – лопотала Наташа.
На взгляд Сашки, уши и глаза у новорождённого были совершенно не похожи ни на чьи, и вообще, что там можно разобрать, в этом крошечном орущем комочке.
Но Сашка подумал и решил подтвердить:
– Да, вылитый отец!
Наташа посмотрела на Сашку благодарно и растерянно.
Отец взял отпуск на неделю.
– Ты, Саня, не думай! Когда ты родился, я брал две недели за свой счёт.
– Потому что я был хилым?
– Потому что пятнадцать лет назад мне легче было оторваться от работы, – смеялся отец.
Хоть он и взял отпуск, помощи от него было мало. Всё валилось у него из рук, и ребёнка брать в руки он боялся. Менять памперсы тоже не мог. Разве что покачать ночью кроватку, типа, поукачивать. Погулять полчаса.
Но ребёнок в отцовских руках укачиваться не желал. Дрыгал руками и ногами, раскрывался и громко, обиженно вопил. Ему требовалась мать.
Видимо, не только как источник питания.
Сашка даже подшучивал над отцом:
– Ну, что лучше – ругаться со мной или его укачивать?
Отец только разводил руками.
– Крикливый какой-то. В кого бы это?
– Это потому, что вы никак не дадите мальчику имени! – высказал предположение Сашка.
– Саня, ты мудрый! – согласилась Наташа. – Я – за Серёжу!
– А ты не находишь, что это будет как-то… неправильно? – не соглашался отец. – Это будет несправедливо.
– Почему?
– Потому, что одного сына будут звать, как отца, а другого – нет.
Наташа соглашалась. Но смеялась:
– Тогда как? Альфред? Арнольд? Ромуальд?
– Ну почему же сразу Альфред, – вторил отец. – Есть много прекрасных имён. Пафнутий, Герасим. Акакий, наконец.
– Да, он сейчас, конечно, больше Акакий, чем Ромуальд! Саша, а ты как думаешь?
– Наконец-то вы догадались меня спросить! Наташа, у тебя как отчество? – этот вопрос был элементарным. Но почему-то до взрослых никак не доходило.
– Алексеевна. Но знаете… Папа нас с мамой бросил, в своё время. На другой женился. Он тоже был художником. Между прочим, известным. Он, правда, и алименты платил, и подарки мне покупал, и гулял со мной, пока я маленькая была… Рисовать меня учил. Он рано умер. Но я как-то не очень хочу малыша Лёшкой называть.
Сашка покачал головой:
– Кто-то мне тут говорил, что человек может полюбить… ну, просто так. Может, твоему отцу очень трудно было, но он не мог предать свою любовь. Наоборот, можно сказать, например, что твой отец умел любить. И тебя он любил.
– Ну, Сашка… ну, даёшь! Ты философ! – не сдержал восклицания отец.
– «И я того же мнения», – процитировала классику Наташа.
– Отец не может не любить ни сына, ни дочь, – вспомнил Мару Сашка.
– Скоро мы с тобой, Серёжа, Сашкины афоризмы будем записывать, – вздохнула Наташа. – Ладно, уговорили. Любовь победила.
Сашка поклонился, как кланялись мушкетёры, словно бы проводя у ног невидимой шляпой.