Господь называет Петра сатаной не для того — как некоторые думают, — чтобы побранить его. [910] Поскольку бывшее для Господа лишением [911] для нас стало обретением, [912] как, например, Его смерть стала для нас жизнью, а Его бесчестье стало для нас славой; а апостол Петр, когда Господь говорил, что Ему предстоит страдать, подумал, исходя из естественного [порядка] вещей, что невозможно [допустить], чтобы жизнь была погублена, а слава обесчещена, — поэтому Господь, отвергая эту мысль, ибо в сверхъестественном не должно искать естественную последовательность (ведь совершая это посредством противоположностей, Он замыслил [даровать нам] жизнь через смерть и славу через бесчестье), [так вот, Господь, имея в виду,] что эта мысль Ему противоположна, сказал:
I, 25.
Будучи Богом, ни Отец, ни Сын никого судить не будет — ведь и человек становится судьей для людей, а не для животных.
I, 27.
Врагом нашей души является наше тело, которое всегда сражается с нами, поднимая мятеж страстей. Если мудрование плоти, [916] мучимое совестью,
I, 28.
Этот пеликан — птица, и змей питает к его птенцам великую вражду. Что измышляет пеликан? Вьет гнездо на высоте и со всех сторон ограждает его от змея. Что же делает коварный змей? Замечает, откуда дует ветер, с той стороны плюет в птенцов ядом, и они гибнут. Прилетает пеликан, видит, что его птенцы погибли, находит облако, высоко взлетает, бьет себя крыльями по бокам, вытекает кровь, через облако окропляет птенцов, и они оживают. Пеликан понимается как Господь, его птенцы — как Адам и Ева, то есть наше естество, его гнездо — как рай, а змей — как отступник-диавол. Так вот, началоположник зла змей плюнул [ядом] в первотварных, [внушив им] ослушание, и они стали
I, 29.
I, 30.
Говорят, что эродий [922] — это птица, и живет она столь целомудренно, что, когда ей предстоит совершить совокупление, она скорбит сорок дней, а потом, после совокупления, еще сорок. [923] Гнезда же она вьет на деревьях, где над ней открытое небо и ничто не отбрасывает тени. [924] По причине этих его качеств эродий означает целомудрие, ибо оно предводительствует над всеми добродетелями и отстраняется от всего чувственного, [так что] на него не падает тень ни от чего преходящего — ведь число сорок содержит завершение каждой из четырех стихий.
I, 31.