— Люся, признайтесь честно, когда вы писали сценарий о Ленине, вы делали это по зову души?
— Я был покорен Лениным. Считаю, что Борис Щукин непревзойденно сыграл эту роль.
Тонкая полоска губ на аскетичном лице Соломона Львовича саркастически раскрылась:
— А к «кремлевскому горцу» у вас такое же было отношение?
— История есть история. Я все делал искренне, со своим тогдашним пониманием. — Каплер провел рукой по волосам, поморщился. — Хитрец вы, Соломон Львович. Я знаю, на что вы намекаете...
— По слухам, вы чуть не стали зятем «горца». Не за это ли вас арестовали? — лукаво спросил Генфельд.
— Так уж и зятем. Когда мой будущий «тесть» узнал о наших отношениях со Светланой, он рвал и метал. Нашел нашу переписку, фото. Все рвал на мелкие кусочки и кричал: «Твой Каплер — английский шпион. Жидовская сволочь... Не могла найти себе русского!..»
Я тогда был военным корреспондентом в Северо-Западном крае. Собирал материал о партизанах. Прилетел в Москву с очерками. Не успел войти в квартиру, звонит Константин Симонов: «Тебя собираются арестовать. Переночуешь у меня, а завтра махнем на фронт». Переночевав у Симонова, решил зайти на киностудию Горького, получить кое-какие деньги. Вышел из здания, а у входа — черный лимузин. Двое в штатском пригласили сесть. И вот сижу... Здесь, вместе с вами, как особо важный преступник.
Каплер посмотрел в запорошенное пургой окно, задумался:
— Сначала была Инта с предписанием использовать на особо тяжелых работах. Определили в такелажники. Потом дали работу «полегче». Катал тачку со шлаком на копер с одним мерзким типом. Как-то остановились наверху.
— Передохнем, Алеха, немного. Плечо до сих пор от отдачи болит.
— От какой отдачи?
— От винтовки... Ворвались в гетто... жидовья много пострелял...
Не подозревал, сволочь, что я еврей.
— Хороший у вас напарник был, — заметил я.
— Разные люди попадались. Когда прибыл в Воркуту, меня, к моему удивлению, сделали бесконвойным, — продолжал Каплер. — Через несколько дней вызвали к генералу Мальцеву, начальнику Воркутинского отделения ГУЛАГа. Он мне намекнул, что хорошо бы написать книгу о горняках Воркуты. Я подумал и ответил, что писать о Воркуте так, как писали о Комсомольске-на-Амуре (мол, построили энтузиасты-комсомольцы), мне совесть не позволяет. А если писать правду, то она горькая...
Мальцев понимающе улыбнулся: «Я вас понимаю... Ваше право...» Вообще-то, он неплохой человек, генерал Мальцев.
Алексей Яковлевич Каплер работал фотокорреспондентом воркутинской газеты «Горняк».
Я брал уроки по истории философии у Соломона Львовича. Он был строгий и требовательный педагог. Алексей Яковлевич, наоборот, потешался над моими опусами и, смеясь, говорил:
— Нет, в тебе все-таки что-то есть...
Они оба стали моими первыми «университетами».
Помощник Сталина
Мой земляк из белорусского города Кричева Михаил Мельников познакомил меня с интересной личностью — Иваном Михайловичем Гронским. До ареста Гронский был помощником Сталина по культуре. В свободное время, ступая по ломкому скрипучему снегу, я слушал и слушал Ивана Михайловича.
— Как-то вызвал меня Сталин к себе. Глядя в окно, он как бы рассуждал сам с собой, не обращая на меня внимания: «Не могу простить Максиму Горькому его «Несвоевременные мысли», которые он печатал в газете «Новая жизнь» в 1918 году. В своих статьях он резко критиковал Владимира Ильича Ленина и большевиков».
Я не совсем понял, к чему он клонит. Оторвавшись от окна, Сталин приблизился ко мне, уставился испытующим взглядом. «Необходимо, чтобы Максим Горький вернулся в СССР. Пролетарский писатель, а живет за кордоном. Горький — наш политический капитал... Товарищ Гронский должен уговорить его вернуться на родину», — сказал, как припечатал.
Мы обращались несколько раз к Марии Федоровне Андреевой. Все, казалось бы, налаживалось. И вдруг... Владимир Маяковский, который недолюбливал Горького, считая его двуликим, написал «Письмо писателя В.В. Маяковского писателю А.М. Горькому»: «Алексей Максимович, из-за ваших стекол виден ваш еще парящий сокол?..» и т.д.
Всего письма я сейчас не помню... Надо знать Горького. Он человек самолюбивый и воспринял эти стихи очень болезненно. Когда-то Лев Толстой говорил Чехову: «Горький — злой человек».
Пришлось ехать вторично. Пролетарский писатель все еще раздумывал: вернуться ему в СССР или повременить? Интересовался правой оппозицией. Расспрашивал о Бухарине и Рыкове. Наконец согласился.
Когда мы с Горьким начинали работать в оргкомитете советских писателей, наши отношения разладились. По инициативе Горького съезд писателей много раз откладывался. Я понял, что он хочет провести съезд сам. Сталин часто советовался с Горьким по вопросам культуры и искусства. На одном из совещаний, где присутствовали Молотов, Ворошилов, Микоян, Сталин предложил Нижний Новгород, улицу Тверскую в Москве назвать именем Горького, а МХАТу присвоить его имя.
— Товарищ Старин, — чуть было не вскипел я. — Театру более подходит имя Чехова...
— Это не имеет значения... Он человек честолюбивый. Его нужно любым способом привлечь к партии.
