— Вот-вот. Только, когда все вокруг концессии покупают и землю роют, и не в такие дебри полезешь. Вот и на разработку этой горы нашелся желающий. Тем более что неподалеку заводик возник, на котором руды в чугун переделывают. А что «неподалеку» — это в сотне верст по таежным буеракам, так это дело второе. И пришло ему, этому отчаянному человеку, в голову, что вместо каторжников или того пуще — наемных работников, руду добывать можно местных научить. Туземцы — народ покладистый да спокойный. Живет только бедно. В основном. Нет, князьцы шорские в белых юртах живут, и плов из барашка кушают каждый день. А вот, к примеру, пастух этих самых баранов пасущий — тот, как говорят, и кушает-то не каждый день…
— Так все плохо? — вскинул я брови. — Настолько резкое расслоение сословий?
— Даже еще хуже, — кивнул губернатор. — По сути, что у шорцев, что у их алтайских соседей, весь народ в некотором подобии рабства у их же знати. Причем, полагают, что так это и должно быть. Что это исторический уклад жизни этих племен.
— Господи, — вырвалось у меня, стоило представить, как мы со своей помощью влезаем в эту… в этот мешок проблем. — Ну-ну. И что же? Не пошли к промышленнику туземцы?
— Истинно так, — согласился Супруненко. — Не пошли. Не за жалование, ни за пищу. По их дремучим верованиям, все вокруг — камни, деревья, реки, ветры — все живое. Все будто бы имеет свою душу и ковырять гору — убить духа горы. На счастье туземцам не пришло в голову напасть на лагерь строителей рудника. Иначе у нас было бы на одно племя шорцев меньше. Купец настроен очень решительно.
— Понятно, — тяжко вздохнул я. — Это что же выходит? Пока среди туземцев бытуют их древние суеверия, на свой лад мы этих людей не переделаем?
— Это вам, Герман Густавович, лучше с батюшкой знающим поговорить. В Алексеевском монастыре как раз есть один такой. Отец Нил. Говорят, он много лет в православной духовной миссии в Улала служил. Кому, как не ему в вопросе досконально разбираться.
§6.6. Конец короткого лета
— Вот, полюбуйтесь-ка, Герман Густавович, — губернатор бросил мне на колени так, словно бы это была противная пупырчатая жаба, свернутую в трубку газету. — Не далее чем вчера мы с вами обсуждали положение инородцев в Сибири. Пришли к общему мнению, что нужно прежде разобраться. Понять причины, после уже переходить к решительным действиям. Но эти же… Вот же неугомонный народец, эти писарчуки!
— Кто таков? — ласково поинтересовался я. Встреча с отцом Нилом из Алексеевского монастыря уже была договорена. Оставалось лишь дождаться наступления полдня, и можно было идти. Томск — город не особенно крупный. От дома губернатора, до монастыря едва ли больше четверти часа неспешным шагом. По статусу, следовало бы вызвать коляску и ехать. Но хотелось пройтись.
Когда еще судьба занесет меня в родную Сибирь!? Может статься, что и никогда больше. Хотелось впитать дух родного города. Напиться его воздухом. Наполнить вытравленные столичной, злой, жизнью, лакуны в душе.
— Шашков, — выплюнул Андрей Петрович. — Серафим Серафимович.
— А. Знаю такого, — кивнул я. — Бывал в Томске с циклом лекций. Давно. Еще в бытность мою местным начальником. Мне он показался грамотным человеком. Увлекающимся. Часто — перегибающим палку, но не равнодушным. А это, по нынешним временам, дорогого стоит.
— Да вы взгляните, что этот неравнодушный в красноярской газетке пропечатал, — сморщил нос Супруненко. — Придавил бы гниденыша!
