Воробей. Том 2 (СИ) полностью

«Мы сомн?ваемся, чтобы положеніе этихъ дикарей могло значительно улучшиться въ скоромъ времени. Это возможно было бы только въ томъ случа?, если бы виною инородческихъ б?дствій были неудобство и тяжесть законодательства или административныхъ м?ръ, — писал Шашков. — Конечно, и до Сперанскаго и во время его реформы, были неудобные для инородцевъ законы, приводились въ исполненіе тягостныя для нихъ административныя м?ры. Но мы вид?ли, что инородцевъ ст?сняли и раззоряли крестьяне; что ихъ обдували, давили и раззоряли купцы и промышленники; что русскіе вс?хъ сословій отнимали у нихъ угодья и имущество, спаивали ихъ водкой; что отъ русскихъ переходили къ нимъ ужасныя контагіозныя бол?зни; мы вид?ли, что вся обстановка инородцевъ, весь ихъ бытъ, наконецъ гибельныя вліянія природы — все это давитъ инородцевъ. Уничтожить вс? эти злотворныя причины въ скоромъ времени — невозможно. Главнымъ образомъ невозможно уничтожить т? нравственные недостатки въ русскомъ народонаселеніи Сибири, благодаря которымъ сибирякъ такъ энергично эксплуатируетъ дикаря. Участь этихъ инородцевъ можетъ улучшиться только тогда, когда истинное образованіе и гуманная нравственность Сроднятся съ сибирякомъ; безъ этихъ благод?тельныхъ факторовъ свобода — сонъ, а счастіе народа — безумная мечта; безъ нихъ сибирякъ всегда найдетъ возможность эксплуатировать инородца, какъ бы ревниво ни охранялъ законъ интересы посл?дняго.»

— Что такое «гуманная нравственность»? — задал я риторический вопрос. — Что-то из области фантазий о грядущем всеобщем счастье? Нужно будет поинтересоваться у знающих этот… сказочный язык переводом. Пусть растолкуют мне темному. Что это должно означать.

— Подозреваю, это в головах местечковых социалистов таким образом обзывается их идеальная народная мораль. Что-то в роде — статской замены православным заповедям.

— Вот как? — удивился я. — Чем же им христианские заповеди помешали? И что конкретно они хотят в них изменить?

— Они утверждают, что моральные принципы, основанные на страхе наказания после смерти, должны быть заменены догмами, принимаемыми просвещенным человеком будущего на добровольной основе.

— Так это просто демагогия, — отмахнулся я. — Боится человек гиены огненной, или по велению сердца живет, но «не убий» и «не укради» от этого не изменятся. Человек, животное социальное. Если не дать человеку моральных ориентиров, он очень быстро в скотину превратится.

— Истинно так, ваше высокопревосходительство. Целиком и полностью поддерживаю вас в каждом вашем слове. Но это же фантазеры. Они и язык свой изобрели, фантазийный.

— Хотя отношение русского населения Сибири к инородцам, в целом, описано верно.

— Верно-то, верно. Но как-то… Как-то слишком.

— Что поделать, — развел я руками. — Неприятная правда. Причем, знаете, Андрей Петрович, что самое страшное? Система! Каждый из нас: что крестьянин распахавший принадлежащие инородцам земли, что негоциант, обдувший инородцев, что промышленник, построивший шахту — делает это исходя из своих, личных, корыстных побуждений. На первый взгляд, безсистемно. Но! Всем нам это сходит с рук. Понимаете? И вот это — уже система. Мы считаем это нормой. Мы покрываем друг друга. Не стесняемся этих деяний. Хвастаемся даже этим. Гордимся. И это тоже — система!

— Но… Да. Вы несомненно правы, ваше высокопревосходительство. Просто… Просто, нелегко признать, что все мы, в какой-то мере, преступники. Варвары!

— Ну что вы. Какие еще варвары. Мы несем свет цивилизации, — саркастично поправил я губернатора. — Бремя белого человека, и все такое… Истинная вера, высокая русская культура, свет знаний…

— Как-то это все… мерзко.