Девушка повернулась к Зефании и увидела, что он смотрит на нее. На лице его, как обычно, застыло выражение праведной сосредоточенности — глаза слегка навыкате, уголки губ опущены книзу, а морщины сделались еще глубже, чем обычно. Когда Зефания делался таким вот, неистовым и всепонимающим, Эмилии всегда казалось, что взгляд его проникает в самые глубокие тайники ее души.
— Имя Господа нашего — могучая крепость, — сказал Зефания. — Праведный войдет в нее и будет спасен.
— Аминь, — подхватила Эмилия и услышала, как брат Мэттью эхом повторил то же самое.
— Господь не покинет тебя! — продолжал Зефания. Голос его делался все громче, а лицо начало краснеть.
— Аминь! — слаженным хором отозвались Эмилия и брат Мэттью.
Зефания поднял руку, словно бы намереваясь коснуться девушки, но потом моргнул, и взгляд выпученных глаз устремился куда-то в пространство. Протянутая рука бессильно упала. Проповедник взглянул на приближающуюся пристань и сдавленно прошептал слова из книги притч Соломоновых:
— «Имя Господа — крепкая башня: убегает в нее праведник, и безопасен».
— Аминь, — сказала Эмилия.
По правде говоря, она куда больше страшилась того, что осталось у нее за спиной, чем того, что ждало впереди. Все ее страхи перед неведомым давно уже были обточены и отшлифованы ожиданием, и превратились в надежду.
Япония. Страна, настолько непохожая на ее родину, что даже не верится, будто они существуют на одной земле. Религия, язык, история, искусство — у Америки с Японией не было ничего общего. Эмилия никогда не видела ни единого японца, если не считать дагерротипов в музее. А японцы, как говорил Зефания, около трехсот лет почти не видали иностранцев. Они сделались виновны в кровосмещении — так он говорил, — сердца их искажены из-за изоляции; слух их затуманен бесовскими гонгами, а зрение — языческим обманом. Мы можем посмотреть на одно и то же и увидеть совершенно разные вещи. Будь к этому готова — так он сказал. Берегись неверных суждений. Забудь обо всем, что ты считала само собой разумеющимся. Ты должна очиститься от всего суетного. Так он сказал.
Эмилия не испытывала ни малейшего страха — лишь предвкушение. Япония. Эта страна давно уже снилась ей. Если и существует на земле место, где она сможет избавиться от адского проклятия, так это Япония. Пусть прошлое воистину останется в прошлом! — такой была самая пылкая молитва Эмилии.
Причал близился. Эмилия уже видела, что там стоит десятка два японцев, портовые рабочие и чиновники. Минута-другая, и она сможет разглядеть их лица, а они — ее. Интересно, что они увидят, когда посмотрят на нее?
Сердце девушки бешено колотилось.
Некоторые говорят, что все варвары — не более чем омерзительные пожиратели падали, и никакого различия меж ними нет. Это неверно. Португальцы меняют оружие на женщин. Голландцы требуют золота. Англичане желают заключать договоры.
Исходя из этого запомните: португальцев и голландцев легко понять. Англичане же опаснее всех прочих. А потому забудьте про остальных и внимательно изучайте англичан.
Окумити-но-ками Гэндзи, князь Акаоки, взглянул на себя в зекало. Взору его предстал сущий анахронизм: множество древних одеяний, надетых одно поверх другого, сложная прическа — часть волос выбрита, часть распущена, часть причудливо уложена. И во всем этом таится больше символики, чем в известнейших танка, буддийских иконах, почитаемых простонародьем.
— Князь…
Оруженосец Гэндзи опустился на колени и с поклоном подал господину короткий меч, вакидзаси. Когда Гэндзи заткнул его за пояс, оруженосец так же церемонно передал ему второй, более длинный меч — катану, на протяжении тысячелетия остававшуюся главным оружием самурая. Гэндзи собирался лишь ненадолго выйти из дома, и совершенно не нуждался в мече, и уж тем более в двух. Но этого требовало его положение в обществе.
Гэндзи выглядел безукоризненно, и в то же время чрезвычайно консервативно — так скорее подобало бы выглядеть человеку почтенному, а не юноше двадцати четырех лет от роду. Объяснялось это тем, что пышные одежды и вправду принадлежали человеку более почтенному — деду Гэндзи, покойному князю Киёри, скончавшемуся три недели назад в возрасте семидесяти девяти лет. От черно-серого верхнего кимоно исходило ощущение воинской суровой простоты. Надетая поверх кимоно черная куртка камисимо с жесткими плечами-крыльями была столь же вызывающе проста — ни единого украшения. На ней даже отсутствовал родовой герб, стилизованное изображение воробья, уворачивающегося от стрел, летящих в него с четырех сторон.
