Вы переплыли море в бурю, пережили нападение китов и попали в плен к предателям. Вот это я бы действительно назвал опасными обстоятельствами.
Гэндзи вздрогнул, когда врач снял с раны присохшую повязку. Оба самурая резко вдохнули и подались вперед, словно пытаясь чем-то помочь.
Прошу прощения, господин, — сказал доктор Одзава. — Это все моя неуклюжесть.
Гэндзи отмахнулся от извинений.
Я позволил банде оборванных дезертиров захватить себя врасплох. Меня защитила Эмилия и спас мой дядя. Вряд ли нам захотелось бы, чтоб эту историю торжественно поведали на очередном празднестве в честь моего дня рождения.
Вы получили раны, которые более слабого человека просто убили бы, — возразил Сэйки. — Но ваш боевой дух позволил вам выжить. Что для самурая важнее боевого духа?
Возможно, капля обычной бдительности.
Хидё больше не в силах был сдерживаться. Он прижался лбом к полу и так застыл, считая, что недостоин смотреть на раненого князя. Хидё не позволил себе издать ни звука. Лишь вздрагивающие плечи свидетельствовали о глубине его горя.
Что такое, Хидё? — удивился Гэндзи. — Сядь, пожалуйста.
Это я виноват! — сказал Хидё. — Вас едва не убили, и все из-за моей нерадивости!
Тебя там не было. Почему же ты винишь себя в нерадивости?
Потому, что я должен был находиться там. Я — ваш главный телохранитель. Я допустил, чтоб вы встретились с опасностью. Это непростительно.
Ты тогда очень убедительно высказал свою точку зрения, — сказал Гэндзи. — Но я приказал тебе остаться у перекрестка, невзирая на твои возражения и мнение Сигеру. Тебе не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться.
Я мог последовать за вами втайне.
Хидё, встань и прекрати нести чушь. В случившемся не виноват никто, кроме меня самого. Я слишком привык, что меня постоянно окружают надежные и преданные люди, и разучился самостоятельно защищаться. Если кто и должен сейчас плакать от стыда, так это я, а не ты.
Я согласен с Хидё, — подал голос Сэйки. — То, что вы были ранены, — это и вправду его упущение. Ему следовало нарушить ваш приказ и втайне продолжать оберегать вас. Конечно, потом ему пришлось бы совершить самоубийство, чтоб искупить подобное неповиновение, но до того он мог бы охранять вас, как того требует его долг.
А если бы Кудо со своими людьми добрался до перекрестка? И там не оказалось бы никого, кто мог бы их остановить?
Господин Сигеру перебил их всех, — сказал Сэйки. — А значит, Хидё вовсе не нужно было стеречь перекресток.
Тогда мы этого не знали, — возразил Гэндзи. — Кто может сказать, что случилось бы, если б Хидё поступил так, как говоришь ты? Возможно, это помешало бы исполнению пророчества, и сейчас ты смотрел бы на мой труп, а не учил меня мудрости неповиновения.
Хидё поднял голову.
Сэйки потерял дар речи.
Гэндзи улыбнулся. Когда все прочие средства отказывают, всегда можно воспользоваться пророчеством. Какая, однако, удобная вещь — это пророчество!
Господин, у вас чистые раны, — сказал доктор Одзава. — Ни малейших признаков воспаления. Кроме того, я, как ни удивительно, не нахожу у вас сколько-нибудь серьезных обморожений. Я теряюсь в догадках. Как такое могло получиться? Господин Сигеру сказал, что нашел вас в сугробе.
Я был не один, — отозвался Гэндзи. — Моя спутница знала эскимосскую мудрость и сумела хорошо воспользоваться своими знаниями.
Что такое «эскимос»? — спросил доктор Одзава. — Какая-то часть лекарского искусства чужеземцев?
Несомненно.
Я бы хотел, с вашего позволения, побеседовать с ней об этом «эскимосе». Быть может, госпожа Хэйко согласилась бы переводить нашу беседу?
Я уверен, что вы очень много почерпнете из этой беседы, — сказал Гэндзи. Жаль, что ему самому не удастся на это полюбоваться. Картина будет презабавная. Эмилия, несомненно, скажет правду. Она всегда говорит правду. Ведь ложь, как она утверждает, — грех против Христа. Как же она будет краснеть и смущаться, стараясь объяснить, что именно она сделала, и при этом не сказать лишнего! Гэндзи представил себе эту картину и рассмеялся.
Господин?
Я просто радуюсь тому, что мое выздоровление идет так быстро. Спасибо вам за ваши старания, доктор Одзава.
Только не перенапрягайтесь, пока не поправитесь окончательно, — иначе вам может снова стать хуже.
Гэндзи поднялся с постели. Прежде он просто подождал бы, пока слуги не оденут его. Теперь же, разозлившись на себя за свою беспомощность в глуши, Гэндзи настоял на том, чтоб одеваться самостоятельно.
Возможно, я не так уж хорошо владею мечом, — сказал Гэндзи, — но зато я великолепно управляюсь с поясом.
Это была ваша первая настоящая схватка, — сказал Сэйки. — В следующий раз вы справитесь лучше.
Еще бы — хуже все равно некуда.
Вы слишком строги к себе, мой господин, — сказал Сэйки. — Я впервые увидел хлещущую кровь во время бунта в западной части княжества — это было еще до вашего рождения. И как ни печально мне об этом говорить, я все же вынужден признаться, что меня тогда вырвало, и я испачкал свою набедренную повязку.
Быть не может! — изумился Гэндзи. — Ты?
К несчастью, да, — сказал Сэйки.
