Он говорит, что преподобный Кромвель — очень сильный человек, — ответила Хэйко. — Хотя доктор и не может предсказать исход, состояние больного стабильное, а это внушает надежду.
Кромвель указал на доктора.
Следует говорить: «Если будет на то воля Господа, мы будем жить и сделаем то-то и то-то».
Аминь, — отозвались мисс Гибсон и мистер Старк.
Доктор Одзава вопросительно взглянул на Хэйко.
Он благодарит вас за заботу, — сказала Хэйко, — и молится по своему канону за ваше процветание.
А! — Доктор Одзава поклонился преподобному Кромвелю. — Благодарю вас, почтенный чужеземный священник.
Ты — сын дьявола, ты — враг всего праведного!
По мнению Хэйко (которым она, правда, ни с кем не делилась), преподобный Кромвель от страданий сошел с ума. Только этим и можно было объяснить подобное поведение. Ни один человек, пребывающий в здравом уме, не стал бы проклинать врача, так старательно ухаживающего за ним.
Хоть Хэйко и стала за эти пять дней лучше понимать чужеземцев, она так до сих пор и не поняла, зачем же Гэндзи велел ей быть с ними. Нет, одна из целей была очевидна. Хэйко составляла компанию гостям, служила им переводчиком, пробивала брешь в той изоляции, в которой они оказались в отсутствие Гэндзи. Кроме того, ей представилась возможность вдумчиво изучать иноземцев, что в других обстоятельствах было бы нереально. И вот этого Хэйко не понимала. На ее месте мог находиться лишь человек, которому Гэндзи доверяет целиком и полностью. Но доверие основывается на знании, а Гэндзи почти ничего не знал о ней. У Хэйко имелось тщательно продуманное прошлое, подготовленное на тот случай, если кто-то заинтересуется ею. Место рождения, родители, друзья детства, старшие гейши-наставницы, ключевые события, важнейшие места… Факты были умело нагромождены друг на друга, ради того, чтобы скрыть главное: Хэйко — агент сёгунской тайной полиции. Ее легенда ожидала внимательного изучения. Но Гэндзи не выказывал ни малейшего интереса к ее прошлому, довольствуясь видимой частью. В исполненном хитростей мире высшей знати лишь совсем маленькие дети были теми, кем казались. Если Гэндзи и вправду доверяет ей, он просто самоубийца. Поскольку на самоубийцу он все-таки не походил, Хэйко раз за разом возвращалась к одному и тому же выводу.
Гэндзи знает, кто она такая.
Откуда он это знает, Хэйко понятия не имела. Возможно, слухи о клане Окумити соответствуют истине, и в этой семье раз в поколение рождается человек, способный предвидеть будущее. Если Гэндзи и есть этот человек, значит, он знает нечто такое, чего не знает сама Хэйко. А именно — предаст она его или нет. Что означает его доверие? Что она все-таки не предаст его? Или что предаст, но он, как истинный фаталист, смирился с таким исходом?
Хэйко прекрасно видела иронию ситуации. Ее терзало замешательство и подозрения — именно потому, что Гэндзи этого не выказывал. Или, быть может, под его мнимым доверием скрывалась какая-то тайная хитрость? Вот уже пять дней Хэйко ломала себе голову над этой загадкой — и была так же далека от ответа, как и прежде. Девушка чувствовала себя окончательно сбитой с толку.
Пенни за ваши мысли, — улыбнувшись, сказала мисс Гибсон.
Они сидели в комнате, примыкающей ко внутреннему дворику. Поскольку день выдался не по-зимнему теплый, двери были полностью раздвинуты и комната превратилась в подобие садовой беседки.
Пенни? — переспросила Хэйко.
Пенни — это самая мелкая монета у нас.
А у нас самую мелкую монету называют сэн. — Хэйко понимала, что на самом деле мисс Гибсон вовсе не предлагала ей заплатить за ее мысли. — Вы спрашиваете, о чем я думаю?
Мисс Гибсон снова улыбнулась. В Японии невзрачные женщины улыбались чаще, чем красавицы. Они инстинктивно старались хотя бы таким образом приукрасить себя. Очевидно, в Америке дело обстояло точно так же. Мисс Гибсон улыбалась очень часто. Хэйко решила, что это хорошая привычка. Улыбка помогала проявиться личности мисс Гибсон и отвлекала внимание от ее нескладности. На самом деле, слово «нескладность» и близко не описывало, до чего же несчастная американка была обделена природой. Но по мере того, как Хэйко знакомилась с ней, ей все больше нравилась добрая, нежная душа, скрытая за этой отталкивающей оболочкой.
Это было бы невежливо, — сказала мисс Гибсон. — Когда я говорю «пенни за ваши мысли», то тем самым даю понять, что вы кажетесь задумчивой, и что я готова послушать вас, если вам хочется поговорить. Вот и все.
А! Благодарю вас.
