Жарили картошку и опять с хохотом ели её из сковородки, потому что тарелок в его доме почти не было — одиночка. Но безумно по-доброму, искренне и тепло. Воробушек, так прозвал его Волохов, старался удружить гостям и перестарался — к концу вечера сам разболелся окончательно и слег. Макс остался сторожить парня, поглаживая намокшие от испарины кудри и стараясь упросить дядю Жеку поспать, придерживая маленькую кружечку в руках, заботливо поил его теплым молочком и накрывал сбившимся одеялом. У парня был жар — то ли нервы, то ли простуда. Майор отвёз домой Макса и вернулся к Женьке на ночь. Просто сидел рядом и гладил сухую холодную ладонь и пылающий лоб — температура упала к утру.
Осенний парк, наполненный теплыми мягкими запахами, стал местом для их встреч. Он стеснялся своей неустроенности и того, что майор упорно платил за их «семейные набеги» в тихом пустом кафе. Зимой стало совсем тяжело приходить на прогулку — майор был в командировках и не мог извещать о них Женю . Тот, промаявшись у ворот час, замерзая в осенней прохладной куртке, укутав розовый нос в старый ободранный шарф, уходил и приходил вновь, упорно отбивая холодный ритм ногами в кроссовках. Но, когда майор показывался в конце улицы, а с наступлением холодов, он привозил пацана на «немолодой» ауди, как он её сам обзывал, и тогда Женька от радости зажмуривался и раскрывал объятия им двоим, но в них падал только один — одетый в теплый пуховой комбенизончик малыш в пушистых варежках и валеночках, привезенных отцом с севера. Второй, упорно прятал улыбку в подтянутый ворот свитера — ему не терпелось обнять Женю, взять за руку, поправить обмёрзшие инеем золотистые пряди… Но он не мог — только передавая мысленно приветы от стучащего бешено сердца, через ладони своего сына. Так они и вели Макса в зимний парк аттракционов, держась за руки и, не смея повернуться друг к другу. Протянутый через Макса мост, надёжно удерживал их от безумств. Карусели кружили им голову похлеще вина. Не сводя взгляда с ребёнка, они были в эти мгновения вместе. Они отогревались яблочным сидром, невольно касаясь друг друга кончиками стылых пальцев. Тесный столик на двоих с трудом вмещал маленькую компанию.
Один раз они задержались до ночи и просто разговаривали — болтали. Майор чувствовал себя с парнем ровесником. Он помолодел и больше не выглядел скучным и забитым солдофоном. Только жена, редко бывающая дома не замечала этих перемен. Тёща молчала. Понимала. И молчала: при такой жене — грех не завести любовницу, но это было заблуждение. Макс спал, прикорнув на коленях Женьки, надежно укрытый подбитой мехом отцовской курткой — маленький птенчик нашел свою стаю. Они были вместе, и это была их тайная семья. Макс не открывал её никому, а усталый майор молчал подавно — он не видел в этих встречах компромата. Просто дружба двух людей. «Троих» — мысленно добавлял Волохов.
Когда Любушке донесли, стало поздно отмахиваться от проблемы, но она сдержалась. Не попросила развода, ни увеличения довольствия на пацана, потому что сама хорошо зарабатывала. Просто попросила съехать из квартиры и не демонстрировать свои отношения (а и нет никаких отношений) перед ребёнком. Она хоть и продвинутая девушка, и взгляды у неё самые либеральные, но имидж ломать не хотелось. Семья есть семья — отпуск вместе, а там хоть в борделе гуляй: « Твои генералы не лучше. Не комплексуй и живи спокойно».
« И все-таки, она у меня умница», — восхитился Волохов. И ушел жить на квартиру к тёще.
Откормленный утренними блинами, он шел в родной дом напротив своего нынешнего местопребывания и будил растрепанного с утра сына. Кормил его хлопьями, вливал стакан молока и тащил на шее в садик. "Вот какой у меня папа", — гордо придерживая фуражку отца, посматривал по сторонам Максик.
Пару тоскливых недель, он не видел Женю. Не звонил, не тревожил. Тот молча ждал. Ждал обоих и не выдерживал. Через пять дней, парень просто вошел в ледяное озеро в одежде и так и стоял. Пока полицейский не пожертвовал своим здоровьем и, оголив белые ноги, расталкивая вокруг ледяную воду, не подошел к нему и не оттащил полумертвого парня из озера. Обоих отпаивали в караулке парка горяченным виски. Спирт пришлось применить наружно, хотя это и против мужских правил.
В этот день Женя переболел Александром. Он больше не появлялся в этом парке — сменил его на двор в Академии. Красивые старинные аллеи, лошади — пошехонцы, развозящие по территории больницы бидоны и кастрюли. Он подходил и грелся рядом с ними. Обнимал и расчесывал тяжелые потные гривы. А потом, так же молча, отстранялся и невидящими глазами смотрел на мужчину с присыпанными пеплом волосами. Понимание приходило медленно и больно — не он…
